Я СМОТРЮ НА ТВОИ РОГА
- Куда ты смотришь? - спросила меня Эльза.
- Я смотрю на твои рога.
- У меня нет рогов.
- Нет, есть, ты корова.
- Пошел во-он, дурак.
Я иду вон. Я ухожу на улицу. На улице Евдокимов: он поливает тротуар.
- Евдокимов, - говорю я ему, - дай полить.
Евдокимов дает. Я поливаю детей. Они визжат от радости.
- Я дождь, - говорю детям. - Я прилетел с Тихого океана,
- Верка! - кричит чей-то голос с третьего этажа. - Куприянов снова поливает детей, звони в милицию.
Я ухожу. Меня не понимают.
- Куприянов, вы почему опоздали на заседание? - спрашивает меня Виктор Афанасьевич. Его нижняя челюсть играет в начальника.
- Я не Куприянов,- говорю я.
- А кто же вы? - Виктор Афанасьевич смотрит на присутствующих. Присутствующие обмениваются с ним взглядами.
- Я никто.
- ?!
- Я был дождем, поэтому опоздал. А теперь я ещё никто.
- Я хочу, чтобы вы были кем-то.
- Вы хотите, чтобы я был членом кафедры?
- Вот именно.
- На сколько минут?
- На пятьдесят минут,
- За это мне платят деньги?
- Да, за это вам платят деньги.
- Хорошо, на пятьдесят минут я могу.
Виктор Афанасьевич расслабляет челюсть. У Гербицидовой срабатывает пружина и она вскакивает: тра-та-та-та. Это называется: рекомендации по поводу рекомендаций к сборнику рекомендаций рекомендующейся студентам литературы.
- Я считаю, что...
- А я считаю что...
- А я вот считаю что...
Что именно каждый считает - не суть важно; это ведь все равно никому не нужно.
- А вы как считаете, товарищ Куприянов?
- Я считаю, как вы все, но только у меня особое мнение.
- Какое? Пожалуйста, просим вас. Товарищи! Прошу внимания. У товарища Куприянова особое мнение.
- У товарища Куприянова особое мнение, - с явным восторгом говорит Гербицидова.
- Так в чем же ваше особое мнение? - спрашивает Виктор Афанасьевич.
- Просим вас, - говорят члены кафедры.
- Мое особое мнение касается, товарищи, не столько темы рекомендаций к сборнику рекомендаций рекомендующейся литературы, сколько вашего мнения, товарищи.
- Товарищи, внимание, это очень интересный аспект, - Виктор Афанасьевич стучит по графину, хотя все и так сидят тихо.
- Видите ли, ваше мнение касается рекомендаций, а мое мнение касается ваших мнений по поводу рекомендаций. Мне кажется, что ваши мнения по поводу рекомендаций заслуживают особого мнения.
- Товарищи, внимание, - стучит по графину Виктор Афанасьевич, хотя все сидят тихо.
- И это особое мнение, - продолжаю я, - состоит в том, что ваши мнения разноречивы, но говорят об одном и том же.
- О чем же? - спрашивает Гербицидова.
- О том, что надо издать сборник. Вот в чем мое особое мнение.
- Очень интересное замечание. Товарищи, у кого ость ещё свое мнение? Тихо, товарищи, - Виктор Афанасъевич стучит по графину.
- У меня есть особое мнение, - выстреливает Гербицидова. - Мое особое мнение касается особого мнения товарища Куприянова.
- Товарищи, внимание, у товарища Гербицидовой есть особое мнение насчет особого мнения товарища Куприянова. Тихо, товарищи!
- Да,- говорит Гербицидова, - мне кажется, что товарищ Куприянов поет с чужого голоса. Его теория очень напоминает мне теорию конвергенции. Он считает, что все мы говорим о разном, но в то же время об одном и том же.
- А я настаиваю, - говорю я.
- Товарищи, внимание, товарищ Куприянов настаивает.
- Я настаиваю, - говорю я.
- А я не согласна, - говорит Гербицидова.
- Товарищи, У нас не старые времена, - грузно поднимается Пульманов, - Прошу не вешать ярлыков.
- Товарищи, есть предложение не вешать ярлыков.
- А я считаю, что это диалектика, - говорю я.
- Конвергенция.
- Товарищи, будем выпускать сборник или нет?
- Да.
- Гуси-гуси, га-га-га.
- Товарищи, тихо, товарищ Куприянов хочет что-то добавить,
- Вы вернетесь - да-да-да.
- Это вы в каком смысле?
- В переносном.
- А... Ну что же, товарищи, благодарю вас, вы все очень хорошо поработали.
Я иду - сам не знаю куда.
- Куприянов, - говорит стриженный Вовик, - полей меня, а?
- Да нет, - отвожу шланг рукой, - я не могу.
- Ну ты же дождик.
- Нет, я уже не дождик. Я продал себя за четыре пятьдесят,
- Ты так мало стоишь? - удивляется Вовик.
- Представь себе, друг. Виктор Афанасьевич стоит десять рублей.
- Это кто?
- Старый козел.
- А наша собака стоит пятьдесят рублей.
- Я себя продаю каждый день - за четыре пятьдесят.
- А зачем? Разве тебе не хочется летать над Тихим океаном?
- Дождиком?
- Ага.
- Хочется.
- И мне хочется... - вздыхает Вовик.
- Мне надо кушать, - говорю я, - я продаю себя за четыре пятьдесят.
- Я вчера отгрыз себе полногтя - вот.
Я ухожу. Эльза в дверях.
- Заявился.
- Эльза, - говорю я, - ты что?
- Нализался?
- Разве я пил когда-нибудь?
- А черт тебя разберет.
- Эльза, поехали в Африку.
- На какие шиши?
- На ковре-самолете.
- Пошел во-он, дурак.
- В Африке зебры, - говорю я.
После полуночи я просыпаюсь,
- Эльза.
- Чего? Че ты меня будишь?
- Эльза, я ведь не Куприянов.
- Ты идиот.
- А ты?
- Я знаю, кто я.
- Это плохо, - говорю я. - Человек не должен знать, кто он.
Я лежу тихо, в темноте. Часы тикают, звезды стоят в окне. Нет, я не Куприянов, произошла ошибка. Ну и что, что руки-ноги. Шевелю ими - тоже мне: конечности. Нет, я - всё. Я не Куприянов.
- Эльза, - говорю ей утром, - у тебя рога.
- Пошел вон, чертов дурак,
- Эльза, мычи, ты корова.
- Идиот.
- Эльза, я тебя прошу, замычи, ты так похожа на корову - такие большие глаза…
- А ещё чего большое?
- Ноздри.
- Ты свихнулся, да?
- Нет, я хочу чтобы ты побыла коровой, замычи, а?
- Ну, че ты ко мне привязался?
- Ну, я тебя очень прошу - я буду за тебя кушать готовить, Эльза!
- Ну, как?
- Ну, мычи.
- Как?
- Ну, вот так - расставь ноги.
- Это ещё зачем?
- Ты же корова. Подними хвост.
- Ч-чего?
- Когда корова мычит, она приподнимает хвост.
- Ты где это видел?
- На ВДНХ.
- Ну, расставила.
- Теперь мычи.
- Не умею.
- М-м-м...
- М-м-м-мм, - мычит Эльза.
- Постой, я сбегаю за ведерком, надо тебя выдоить.
Потом мы пьем горячее молоко, едим манную кашу.
- Ты смотри, - говорит Эльза, - как это тебе удалось?
- Ну, ты же мычала, ты же была коровой,
- Ты фокусник - ты где молоко достал?
- Я тебя выдоил.
- Я никогда не думала, что во мне есть коровье молоко.
- Потому что ты никогда не хотела быть коровой. Ты почему-то все время считала, что знаешь себя.
- Мне казалось, что человек должен знать себя.
- Ерунда, - говорю я. - Человек знает себя настолько, насколько он глуп.
- Вот у нас на работе, - говорит Эльза, - все знают себя и никто не мычит.
- Но ведь никто и не пьет своего коровьего молока.
- Это правда, - соглашается Эльза. - Мне кажется, Бирюкова никогда не сможет стать коровой.
- А я с тобой разве мало бился?
- Но я же думала, что ты просто какой-то сумасшедший.
- А я не сумасшедший, - говорю я. - Я давно увидел у тебя рога. Они так идут тебе; когда ты наклоняешься к плите.
Эльза трогает рукой рога и удивляется.
- А ведь ничего нет - и никакого молока нет, - жмурит коровьи глаза Эльза.
- Ну и что, - говорю я, - но мы ведь свободные. Мы ведь больше не Куприяновы?
Звонит телефон.
- Куприянов, явиться на кафедру.
- Вот видишь, - говорит Эльза.
- Да, - говорю я.
Мы молчим.
- Эльза, замычи.
- М-м-мму…
Я иду по улице. Евдокимов поливает тротуар.
- Евдокимов...
- Снова будешь детей поливать?
- Нет, скажи: ты кто?
Евдокимов оживает:
- У тебя сколько?
- Евдокимов...
- У Демина два полтинника, у меня три.
- Нет, я не хочу пить, я не пью.
Евдокимов поливает меня. Я ведь не человек, я дерево, Я расту - птички сидят у меня на шее. Мою ногу по ночам обнимает плачущая девушка. Она знает, что я живой - иначе бы не ходила, к мертвому, не понимающему, плакаться. Я шумлю и сбрасываю на неё желтые листья.
- Дуб, дуб, - говорит девушка, - ты такой молодой, ты зеленый. Ты живой, дуб, мне плохо. Мне одиноко.
А мне разве не одиноко - стоять на одной ноге, среди каменных домов, смотреть в просвет звездного неба? Оно зовет меня, это небо, рассказывает о бесконечности, о других мирах. А я прикован: где я живу, как живу? Тоска.
- Куприянов, уходи, - говорит Евдокимов.
- Я не Куприянов, - говорю я.
Евдокимов смотрит на меня, струя льется из опущенного шланга.
- Я никто, - говорю я. - Я никто; я всё.
- Н-нет, ты Ку-при-я-нов, - почему-то багровеет Евдокимов и тащит меня за шиворот к воротам, вытаскивает со двора: - С-сука.
- Евдокимов, че я тебе сделал?
- А не шали!
Я иду, сажусь в троллейбус. Меня штрафуют.
- Я просто забыл купить билет.
- Гражданин, счас позовем милицию.
- Я дерево.
- Деревья не ездят в троллейбусах.
- Вы правы.
Я плачу штраф. Деревья не ездят в троллейбусах - поэтому им не надо покупать билеты. Кто же я такой?
- Куприянов, - говорит Виктор Афанасьевич. Его нижняя челюсть играет в начальника. - Я вас очень уважаю и преисполнен к вам всяческих чувств. Но вы вчера изволили выразиться - я хотел бы, чтобы вы повторили эту фразу...
- Я дерево, - говорю я.
- Насчет гусей, - говорит Виктор Афанасьевич.
- Гуси-гуси - га-га-га.
- Вот я и хотел знать ваш смысл.
- Мой смысл в том, что я дерево.
- Вы Куприянов, член кафедры, вы получаете за это деньги.
- За то, что я Куприянов?
- Вот именно. И вы изволили вчера выразиться...
- Вы правы - дерево не может быть членом кафедры.
- Насчет гусей - это очень обидно, товарищ Куприянов. Вы должны извиниться перед коллективом, Я сначала не обратил даже внимания...
-Дерево вообще безмолвное, - говорю я. - Иногда оно шумит и сбрасывает желтые листья, когда под ним плачет девушка.
- Она когда плачет? - спрашивает Виктор Афанасьевич.
- Ночью. Она плачет ночью. Она живет недалеко, в соседнем доме.
- Гербицидова запомнила вашу фразу и подошла ко мне после заседания.
- Виктор Афанасьевич, - говорю я. - Вы старый козел. У вас отвисшее брюхо и общипанный хвост.
Виктор Афанасьевич багровеет до самых ушей. Он молча уходит. Он уязвлен в самое сердце: он не сказал мне в ответ ни слова. Он дал мне почувствовать всю глубину моего ничтожества. Он остался человеком.
На второй день я уже не числюсь в институте.
Я теперь могу быть, кем хочу.
| 
