Когда в середине ноября в маленьком книжном магазинчике в Старом городе Вильнюса проходила презентация новой книги Юргиса Кунчинаса "Тула", публики набилось, как в троллейбус, и большинство присутствующих давно знало не только автора романа, но и друг друга. Поэтому атмосфера царила сугубо дружеская, и прототипы романа без стеснения делились воспоминаниями. И все же предельной непосредственностью всех потряс поэт младшего поколения А.; подперев мощной спиной дверной косяк, он спросил в упор:
   - Скажи, Юргис, ты правда там ее схоронил?
   - Да уж, схоронил, - в тесном зальчике воцарилась почтительная тишина.
   - Спасибо. Просто хотелось узнать, - объяснил А. и "освободил" дверь. Дальше не было смысла говорить.
   Итак, "Тула" - второй роман Ю. Кунчинаса - это "слегка автобиографический" роман о "любви до гроба". В этом смысле можно говорит о наиболее романтическом сочинении в литовской прозе последних лет, в то время как другие наши эпические произведения чаще обращаются теме национального и культурного угнетения... Конечно, и в "Туле" находим отблеск этих проблем, их не может не быть, поскольку действие романа происходит в начале - середине восьмидесятых годов, когда стремительно сменялись генсеки, а вместе с ними менялись и программы "общественного спасения".
   Больше всего страдали от этих акций "ничьи люди", к которым относится Рассказчик романа. Он, а не Тула, является главной фигурой произведения, однако лишь прочтя роман от корки до корки, вы можете спохватиться, что так и не узнали ни его имени, ни фамилии.
   Но мир прозы Ю. Кунчинаса настолько целен и неизменен, что можно смело утверждать, что повествование в "Туле" ведется от лица того же героя, каким является Писатель в "Петле Глиссона", а если вы назовете Иеронимаса - персонажа из подборки новелл Ю. Кунчинаса или из той же "Петли", то опять-таки окажетесь недалеки от истины. Автор на импрессионистический лад склонен думать, что всякий художник видит мир одними и теми же глазами - глазами своей личности, и все прочие лица и имена здесь оказываются малозначительными и даже излишними. По сему, не будем утруждать свою фантазию - имена товарищей Рассказчика, его "соратников" ("товарищей по участи") от подлинных отличаются одной - двумя буквами и легко распознаются посвященными.
   Но читателю нелитовцу стоит несколько шире осветить этимологические версии заглавия романа - женского имени Тула. Поскольку Тула, как и раньше Иеронимас, уже мелькала в новеллах (их сборник "Вид на луну" увидел свет в 1989 году, но большинство разметано по периодическим изданиям), внимательный читатель может припомнить, что Тула - это литовское сокращение нелитовского имени Наталия. В романе эта незначительная деталь не освещается, и иной педант ломает голову над именем - то ли просто чудное имя (в литовских справочниках имени такого не найти), то ли кличка, то ли какое-то сокращение. По смыслу его можно соотнести с местоимением "tulа", то есть "некая". С одной стороны это противоречит отношению Рассказчика - для него Тула единственная, несравненная, неповторимая; с другой стороны, местоимение "некая" соответствует туманным, избегающим конкретных признаков характеристикам Тулы в романе. Она принадлежала к категории "застенчивых, на первый взгляд, безучастных, однако в действительности чутких и ранимых" людей. В последнее время этот разряд тяготеет к исчезновению, но в описываемую пору это была чуть ли не классическая характеристика маленького положительного "человека толпы". Кроме того, возможна и такая трактовка, таящаяся между строк: любовь к Туле, хотя и "единственная настоящая", сверкающая подобно драгоценному камню в переполненной пепельнице чувств Рассказчика, с перспективы времени не более, как эпизод, что подтверждается несколькими скромными упоминаниями о "дотулиной" и "послетулиной" жизни. Жизнь течет по своему привычному руслу, "порой, по весне, выступая из берегов; не эти ли половодья мы впоследствии абстрактно определяем как "романтику"?
   "Тула" - монолог о любви, история чувств не двоих, а одного человека, что нарочито подчеркнуто помещенным впереди душещипательным стишком Йонаса Айстиса: "Мне прислал тебя Всевышний, / Ты же - не взяла!". И действительно, о чувствах самой Тулы мы не слишком много узнаем, тан как, с одной стороны, Рассказчик больше занят самим собой, а с другой, противоречивые рассказы Тулиных близких после ее смерти подтверждают не столь оригинальную истину, что в душу другого человека, даже самого любимого, не очень-то проникнешь.
   Итак, свои сердечные тайны Тула уносит с собой в могилу, вернее - в подпол своего бывшего жилища на Заречье, где ее прах замуровывает "скорбящий друг". Лишь о его любовных переживаниях - сильных, но претерпевающих на редкость реалистические жизненные потрясения, узнаем мы из романа. Надо заметить, что вихри, кидающие людей в объятия друг друга и вновь разлучающие их, не соотносятся поверхностно с какими бы то ни было политическими реалиями, и в этом достоинство романа.
   Рассказчик является таким (пьяницей, распутником, бродягой и пр.) не потому, что общественный строй обязательно толкает его на такой путь, а потому, что выбранный путь ему самому в данной ситуации представляется наиболее приемлемым, да попросту потому, что ему нравится таким быть. Всякую протянутую друзьями (а чаще - подругами) руку помощи он равнодушно отталкивает, хотя в этом, разумеется, можно усмотреть благородное нежелание использовать обстоятельства, страх впасть в зависимость от них. Иначе обстоит дело с казенными, официально также призванными помогать человеку инстанциями, у которых существуют свои неписаные правила общежития (наряду с немудрящими писаными) и которые все по существу в большей или меньшей мере представляют собой тюрьмы строгого режима. Дело чести всякого побродяги использовать такие инстанции насколько это возможно - как-никак кормежка и крыша над головой.
[...]
   Оба романа Ю. Кунчинаса отмечены одним общим приятным свойством: каждый волен читать их в меру своих интересов и своей "испорченности". Занимают вас любовные истории - пожалуйста, причем, с притягательным психологическим соусом. Желаете пикантных подробностей из житья людей искусства той поры - извольте.
   А если любопытство толкает вас влезть в шкуру алкоголика и проследовать по всему "магическому кругу" тогдашнего алкаша (улица - закрытое отделение в неврологии - ЛТП - улица) - лучшего случая не сыскать. Еще из "Тулы" можете основательно почерпнуть о Заречье - этом замкнутом районе, отделенном от старой части города узкой речкой. Это район извечных руин, где прежде кишмя кишели непризнанные властями художники (признанные проживали в других, более комфортных частях столицы). "Меня часто раздражают речи и печатные словеса о любви к Вильнюсу, клятвенные заверения вернуться в этот вечный город из любого уголка света - не верю ни умным рассуждениям, ни искренним вздохам", - сознается Рассказчик, и однако весь роман пронизан чудом сохранившимся чувством старого города, хотя и изувеченного, но все еще живого, где закрытые церкви, пестрящие вывесками всевозможных учреждений, еще помнят, что здесь дом Божий, а в апартаментах, обращенных в трущобы, красуются старинные изразцовые печи. Тут на любой башенке удобно зависнуть призрачной летучей мыши любви-призрака (а куда ей податься в новом микрорайоне?), тут "под всеми мостками кипящей лавой бурлит речка Вильня" - грязная, замусоренная и все-таки одна -единственная.
   Когда станете читать роман, обратите внимание на две его части, где повествовательное содержание минимально - их можно назвать "пением в прозе". Обе выдержаны в том задушевном стиле "Тебе одной", которым так замечательно владеет Ю. Кунчинас: "Говори мне, Тула, шепчи..." Первая - это начало романа, прежде известное как самостоятельная новелла с полуанглийским названием: "Р1ау, Tulа, рlау!" Это и был тот скромный, но бойкий родничок, который несколько лет спустя разлился в бурливую реку романа. Редкий случай в литературе: новелла после незначительных усовершенствований вся - от начала до конца - становится закономерным прологом романа, в ней закодированы все его настроения, символы, идейные ядрышки.
   Вторая "песнь" на свой лад воспроизводит мотивы первой, но гораздо острее, обнаженнее, на более высокой, нервозной ноте; эта часть становится эмоциональной вершиной всего романа: "Всхлипывай, Тула, извивайся, плачь, рыдай, лги, изворачивайся, трави меня..." Эго опять-таки несколько сплошных страниц непосредственного "интимного стиля", где Ю. Кунчинаса трудно обойти. Одновременно это самый эротичный эпизод романа, возмутивший некоторых читателей, а иных, наоборот, заинтриговавший. Это ода любви, "прилипчивой, как зараза", "запоздалой и никому не нужной", "которая уже не может ни терять, ни покорять".
   Возможно, такая расстановка акцентов кому-то покажется спорной, чересчур по-женски сентиментальной, но не забудем, что речь идет о книге автора, который сегодня является одним из самых плодотворных публицистов в Литве, и критики давно с подозрением относились к стилистической тождественности отдельных его прозаических и газетных опусов. Не будь у "Тулы" этих интимных, поднимающих над землей повествование крылышек (летучей мыши?), ей тоже было бы суждено обратиться в вереницу талантливо описанных Ю. Кунчинасом эпизодов из жизни неприкаянных личностей, не более того. Однако опасность обошла стороной, точно туча, что висела над горой Бекеша, и над романом (первый вариант которого именовался как будто повестью - ах, эта жанровая путаница...) светит солнце и с легкой грустью цветет сирень.

   ...А Юргис Кунчинас на презентации "Тулы" пожимает руку мальчугану, уверяющему, что хочет стать писателем, и на полном серьезе наставляет того:
   - Но учти: ни дня без строчки!
   - Ага, - так же серьезно кивает мальчик, и будущее литовской литературы облегченно вздыхает.

Назад

   Р. S. Роман Юргиса Кунчинаса "Тула" признан лучшей книгой литовской художественной литературы 1993 года. 6 января текущего года -в день традиционного католического праздника Крещения - автору была вручена премия Союза писателей Литвы.
Ю. Кунчинас - третий лауреат этой ежегодной премии.(...)

   Новый роман Юргиса Кунчинаса "Blanchisserie, или Жверинас - Ужупис", выпущенный вильнюсским издательством "Тито алба" в 1997 году, неоднозначен в смысле привязанности к месту и времени. Как и все творчество писателя. С одной стороны, неплохо разбирающиеся в топографии и хронологии Вильнюса, без особого труда узнают время, картины и места. Но, с другой стороны, автор придает конкретной ситуации, персонажам с узнаваемыми прототипами еtс. такую характерность и внушительность, что они без всяких специальных ухищрений обретают универсальность, становятся ориентирами книги, основанными на гуманистической морали или на десяти Божьих заповедях как кодексе поведения.
   Автор в этой книге не пытается делать кульбиты. Стилистически узнаваемый "Жверинас - Ужупис" можно считать парафразом "Менестрелей в макси-пальто" или "Тулы". Ю.Кунчинас часто пользуется таким литературным средством, как создание гармоничного контраста между внешним и внутренним миром. Персонажи его прозы, нередко натурализованные, со своей специфической эстетикой, а порой и антиэстетикой в орнаментации деталей, живут в загнивающей обстановке. Такое выражение подходит именно для Ужуписа - как ни для какого другого района Вильнюса. Но как под слоем осыпающейся штукатурки этих старых домов могут открыться надписи и фрески прежних времен, так и у героев романа неодноплановая и неоднослойная жизнь. Автор порой с доброй лирикой, а порой иронично совмещает в одном персонаже карьеризм и рассеянность, феминизм и распутность, академизм и балансирование на грани алкоголизма. Возможно, поэтому многим из них можно навесить ярлык "вечный" (непременно в кавычках) - "вечный студент", "вечный бродяга", "вечно влюбленный"...
   Здесь можно опять же усмотреть связь с предшествовавшей прозой. Критик Римвидас Шилбайорис писал о "Туле", что в романе вечное и временное иронично сталкивается в туалетах во дворе и сарайчиках. В новом романе вечное и временное скрещивается в людях. Несмотря на фатальную осужденность быть "вечными", персонажи все же в основном динамичны, они приезжают, прощаются, перемещаются. И так с первой страницы, точнее все начинается еще с названия книги и обложки, где авторский комментарий характеризует место действия как маршрут 11-го автобуса. И до последней страницы, где герои выпархивают из своих лачуг, из окружения и через Жверинас летят в небо.
   Это не финальное крещендо, а принцип, вытекающий из развития романа: герой часто виден в координате своего горизонтального и вертикального движения (медитативного, интуитивного, ассоциативного или даже шизофренического).
[...]
Персонажи остаются далеки от актуалий дня, живут архаично, постоянно обустраиваются на новом месте, словно обживают землю.
   Парадоксально, но автор, будучи далек от таких актуалий, прекрасно шаржирует красноречивые моменты социальной и общественной жизни. Один из способов - изобразить людей, которые являются своего рода эмблемами, знаками (полиция и милиция, дураки и дурдом, студенты и выпивохи). Другая возможность - подняться повыше, охватить взглядом перемены в социальной жизни, свести в одну точку время обобщенное, абстрактное и время конкретное. Говорят, социальные перевороты и общественные перемены тут же дают о себе знать на фасадах домов, в витринах и вывесках. Исходя из этого, название книги и снимок на обложке можно считать не только "сувениром" прошлого времени, но и метафорой-связкой между разными временами, людьми разных сословий, полов и взглядов. И даже если не касаться собственно названия, то и так ясно, что момент самоощущения человека, его изменение при смене общественного устройства и других обстоятельств - одна из главных доминант романа. За исключением непосредственно сюжетных линий. Тут уж роман смело можно отнести к тем, которые дадут пищу исследователям разных литературных методик и школ. Кто-то раскопает не одну психоаналитическую тайну, кто-то найдет немецкий сюрреализм и психологизм, мотивы латиноамериканского магического реализма, кто-то причислит к школе литовского постмодернизма (разумеется, вместе с Ю.Иванаускайте и Р.Гавялисом).
   Словом, книга из тех, перед которой уважающая себя критика приумолкает и сдается. Можно замерить километры, подсчитать шаги, описать географические ориентиры. Но если речь идет не только о земном маршруте в Вильнюс, а во времени и историческом пространстве? Если это вертикальные маршруты?

Назад

Познакомьтесь с главами из романа "Blanchisserie, или Жверинас - Ужупис"

   Литовской прозе, лишь 15 лет существующей в условиях независимости, пришлось принять огромный вызов открывшегося перед ней поля мировой литературы. В течение полувека длившейся советской оккупации мировая культура достигала Литву в идеологически дозированном и отфильтрованном виде. Когда в 1990 году литература Западной Европы стала легко доступна, выяснилось, что наша проза заметно оторвана от естественного развития, ей не свойственны сильные модернистические традиции, на основании которых было бы возможно создание современной, постмодернистской прозы. Преодолеть такой отрыв за день невозможно, прозаики постепенно взялись за новые темы, стиль и проблемы. Быстрое развитие современной литературы останавливало и сильное изменение социального статуса писателя: в советское время государство оказывало писателям поддержку, а в Независимой Литве они оказались в ситуации свободного рынка и почувствовали себя незащищенными. Поэтому несколько первых лет Независимости стали для новой литовской литературы критическими: необходимо было научиться не только писать, но и жить в новом, свободном мире. Сначала делались активные попытки по заполнению пробела в модернистской литовской прозе посредством выпуска книг талантливых литовских прозаиков (Юргис Савицкис, Антанас Шкема, Ицхокас Мерас, Саулюс Томас Кондротас и др.), создававших свои произведения в 1950-1989 годах в эмиграции (главным образом, в США и Западной Европе). Лишь после этого постепенно стала создаваться новая, современная литовская проза. В последнее время ситуация в литературе стабилизировалась и стала развиваться равномернее. Сегодня уже можно говорить о наиболее плодовитых и талантливых прозаиках настоящего периода, доминирующих темах и стилях.

    В последнее время выявились новые темы, писательские стили, но, самое главное, новый, необычный способ чувствования субъекта и круг поднимаемых им проблем. Вместо преобладавшего ранее изображения социальной жизни в центре внимания прозы оказывается субъект, его личный опыт, чувства, мысли (в последнее время прозе особенно свойственна автобиографичность). В современной литовской прозе явно доминирует средство выражения современного субъекта - ирония и автоирония. Юмор у прозаиков невеселый, часто он связан со сложными автобиографическими переживаниями писателей, а в текстах их угрюмые шутки приобретают циничный, гротескный, абсурдный смысл.
    В литовскую прозу свободно ворвались ранее запрещенные темы, исследование которых ограничивалось советской идеологией: эротика, секс, сексуальные меньшинства, насилие, эстетика жестокости и т.д. В жизни и прозе появились альтернативные образы жизни - отшельничество, бездомный, богемный, керуаковский, панковский стили жизни. Появилась свободная и иногда даже шокирующая интерпретация исторических событий - особенно популярным стало переписывание только что развалившейся советской действительности, важным стало новое восприятие бывшей Литвы. Писателям все еще приходится разрушать множество табу, отвоевывать право свободно и по-новому писать на еще больные и скандальные темы, воспитывать самосознание читающего общества.
    Сильно изменился стиль прозы. Наблюдаются попытки избавиться от насаждавшегося на протяжении полувека стиля соцреализма. В современной прозе его заменяет постмодернистское, непоследовательное, образующееся из нескольких сюжетных линий повествование, игра, лавирование на грани факта и фикции, пародия и т.д. Большое эпическое повествование сменяется фрагментарными, малыми формами прозы, романное повествование конструируется на поэтическом, игровом, пунктирном принципе. Однако наряду с этим читатели оценивают и достоинство качественной, крепкой повествовательной конструкции, популярности добиваются те писатели, которые способны оригинальные идеи совместить с увлекательным, интересным повествованием.
    В современной литовской прозе особой зрелостью и подлинностью отличается творчество писателей старшего поколения. Это писатели, которые не могли свободно писать в советское время, опыт которых мог быть отображен в прозе только в период Независимости. Это Ричардас Гавялис, Юргис Кунчинас и Юозас Эрлицкас. В их творчестве запечатлен болезненный личный опыт, приобретенный в советском социальном и идеологическом пространстве, который выражается в текстах с помощью иронии, гротеска и даже абсурда. Остро критикуется колонизаторская стратегия советской власти, идеологизация сознания, описываются усилия интеллектуалов, прилагаемые с целью противостоять ограничению свободного мышления.
[...]
    Центральной темой романов и рассказов одного из самых ярких литовских прозаиков последнего периода Юргиса Кунчинаса (1947-2002) является повседневность представителей вильнюсской богемы, маргиналов советской системы, трагикомическое бегство от действительности с помощью алкоголя. Автор сквозь призму автоиронии бросает взгляд на себя - индивида, вынужденного существовать в непостижимых условиях всеобщего контроля и стандартизации. Постмодернистски фиксируется течение обыденной жизни, не поднимается вопрос об идеалах, порядке, целях. Кунчинас - превосходный летописец своего времени, настоящий мастер повествования и прозаического слова. У него прекрасное чувство юмора, хотя иногда, в силу автобиографического трагизма в нем проскальзывают и горькие нотки. Его роман "Тула" (1993) - один из самых лучших литовских романов о любви всех времен. Это впечатляющая история любви двух молодых людей, оказавшихся в ситуации между неуважительным отношением советской системы к нетипичным индивидам и их усилиями сопротивляться ей.

Назад

Познакомьтесь с главами из романа "Тула"

    Самый талантливый литовский сенсуалист Юргис Кунчинас (1947-2002) подробнейшим образом описал повседневность изгоев советского периода, которая своей жуткостью "превращается в синее желе с серым ободком". В центре внимания последнего романа "Биле и другие: записки современника" - 1983-й год, когда даже облака имели сходство с Андроповым. В жанровом отношении - индифферентные в смысле эстетических амбиций "записки современника", в которых рассказчик постоянно подчеркивает, что не стремится к каким бы то ни было обобщениям, развенчиваниям или доказательствам. Он только фиксирует. По сути Ю.Кунчинас почти сплошь изображал один социальный слой. Тех вольнодумцев-скитальцев, которые ни перед кем не имели никаких обязательств, нигде не работали (поэтому и не стали коллаборационистами), а лишь пили, писали, сочиняли вирши и заигрывали с женщинами. Люди художественного склада без определенных занятий движутся по накатанному пути: "Поехал, выставили бутылку, распили, пошумели". С точки зрения отверженного весь мир и видится отверженным. Тут важнее всего социальный тип как таковой. Он раскрыт замечательно, поэтому Ю. Кунчинас заслуженно считается бардом вильнюсской богемы. Автор записок однажды говорит своей женщине Биле: "Знаешь, даже если бы здесь был гнилой Запад, мы оба все равно бы вели подобный образ жизни. Только этикетки на напитках и продуктах были бы другие". Такой типаж в целом характерен для городской прослойки любой страны и любого времени. Уж не придется ли в будущем характеризовать нынешнюю эпоху по "богемным летописям" Ю. Кунчинаса, подобно тому как о деревне конца XIX века зачастую судим по рассказам писательницы-реалистки Жямайте?
    Ю.Кунчинас смело сенсибилизировал робкого литовца и живописно воссоздавал аутентичную городскую среду - с помощью форм, запахов, звуков, красок тогдашний Вильнюс в романе воскресает еще на один богемный срок. Подобно тому, как обилие вина и женщин внесло свою лепту в понимание зрелого средневековья, так и Ю.Кунчинас обогатил зрелый социализм.

Назад