"Вся книга, все события, скитания героя и его встречи с Тулой на самом деле представляют собой лишь безграничный духовный голод, превративший агонию тоски в вещи, птиц, зверей, цветы и видение любимой".

Римвидас Шилбайорис // "Metmenys", 1995, № 68

    Говори со мной, Тула, шепчи мне что-то, когда зарево все ярче алеет на высоких и без того красных стенах Бернардинского монастыря, когда под всеми своими мостами кипящей лавой бурлит речка Вильня, клокоча с особым ожесточением здесь, у обители бернардинцев, когда редкие прохожие при виде тяжелой дождевой тучи ускоряют шаг и, боязливо поеживаясь, торопятся в свои городские норы, когда туча зависает совсем близко - над горой Бекеша и Паннонийца, над бурыми обнажениями кручи - говори со мной, скажи, что напомнит нам о привязчивой, как заразная болезнь, любви, так и не высказанной в средневековых двориках, зато не запятнанной городской грязью, такой запоздалой и такой никому не нужной любви - ненужной ни этой напрягшейся в ожидании ливня улице, ни купе старых деревьев на берегу, ни даже зареву, осветившему монастырь, и той неумолимо приближающейся туче, которая застыла таки над башенкой, смутно белеющей на горе Бекеша, - что, ну скажи, что?

    Скажи мне, Тула, скажи, ибо лишь ты одна можешь дать ответ на эти повисшие в воздухе подобно тучам вопросы - только ты, ибо природа в городе, как известно, слегка ненатуральна, чуть-чуть помпезна или что-то в этом роде, однако в любом случае она безгласна. Это еще не декорация, не муляж, не бутафория, но уже и не природа. Можешь быть уверена. Смотри, Тула, это я иду в твое убогое жилище по некрытому мосту через Вильню, по мосту, под которым извечно бурлит черно-зеленая, покрытая темной пеной вода, иду в твои окна, в твои глаза, в которых отражаются только низкое небо да башни Бернардинского монастыря, иду в ткани твоего тела, в прозрачность твоих костей, в твои нетронутые нервы, которые вздрагивают и звучат при малейшем прикосновении, напоминая шум ветра, журчание воды, шелест трав, а при более ощутимом касании напрягаются и звучат сильнее - я слышу писк спугнутого зверька, голос ночной птицы, что-то упрямо втолковывающей кому-то, слышу хлопанье крыльев над головой и вижу глаза - таинственно мерцающие глаза сумеречной птицы на твоем белом как полотно лице, твои глаза, Тула, глаза птицы и глаза облака; я иду, озаренный лунным светом, отбрасывая тяжелую тень на день прошедший, на день грядущий и на нашу с тобой предстоящую ночь, на этот город, всосавший тебя и меня в свою темную утробу и выплюнувший затем вместе с тиной, глиной, разного рода черепками и банками-склянками, с устаревшими деньгами, которые не имеют хождения ни в этом, ни в ином мире - да разве мы и впрямь когда-нибудь жили в нем? Я бросаю изломанную, кривую тень и на Бекеша, а также его полководца Вадуша Паннонийца, над ней продолжает висеть таящая опасность, разбухшая от предгрозовой пыли туча…

    Твое жилище, Тула, увешено блеклыми картинами, на которых плесневеет хлеб, и мирно пасутся стада животных, оно завалено ящиками с книгами, папками с репродукциями, пачками исписанных листов бумаги, одеждой, коробками с голосами и воспоминаниями, это жилище, в котором то и дело захлебывается водопровод и где на картинах густеет в старинных бокалах, превращаясь в кристаллы, вино; я иду в твои полураскрытые сухие губы, за которыми чернеет провал рта, - там, да, там прячутся медленные, едва ли не по слогам произносимые тобой слова - все они важны только для меня, говори, Тула: ведь они поднимаются из самых глубин, из разных мест твоего плоского, терпеливого, истерзанного оцепенением, мукой, болезнями и равнодушием тела…

    Говори мне, Тула, рассказывай и напоминай, шепчи, когда я иду к тебе в полночь по Старому городу, сопровождаемый доверчивым тявканьем собак, когда пересекаю призрачную магистраль - улицу Оланду и, миновав пронизанные сыростью дворики улицы Филарету, выныриваю подобно привидению на улице Полоцко, напротив Бернардинского кладбища - весь этот неуютный крохотный мир связан только с тобой, Тула, и бернардинцами, хотя их давным-давно уже нет… Кто сказал, что нет? Как бы воссоздавая своими следами на талом снегу топографическую карту этого квартала, я спускаюсь к тебе, проходя мимо собачьего рынка, аптеки, рыбного и обувного магазинов, спускаюсь и попадаю на льдистый берег Вильни, а освещенная лунным светом старинная часть города и впрямь напоминает его старинный план, исчерканный и раскрашенный неведомым сверхъестественным существом… Я иду, а над горой Бекеша по-прежнему висит пухлая туча, наверняка уже отвердевшая как подошва, застывшая подобно серой бетонной плите, - сейчас это уже не скопище прозрачных капель, а облеченный в плоть предвестник беды, я же иду к тебе, невзирая не только на стужу, но и на безнадежность, на поздний час, на стоящего у перил моста слепого в синих очках; не различая больше мостов, я вхожу в пенную шумливую речку и, скользя по гладким камням, карабкаюсь на твой, Тула, берег, и мне чудится, что у меня над головой голубеет огромный куст сирени, - я рву ее и держу в каждой руке по пышному, словно чистое облако, букету - пьянящему, кудрявому, полному жизни, орошенному стекающими вниз серебристыми струйками, - и затем, шатаясь от усталости, направляюсь к белой двустворчатой двери, на которой висит изрешеченный пулями синий почтовый ящик, и вот, Тула, я уже всего в нескольких шагах от тебя, от твоего хрипловатого голоса, волокон твоего тела, сокровенных его закоулков…


    Шепчи, затаи дыхание, когда я, зажав два огромных букета сирени, влетаю в приоткрытую форточку, затем парю под сводами комнаты - без звука, без шороха, как и положено летучей мыши, - хорошенько упрятав все слова любви и безнадежности в крошечном черепе летающего ночного зверька, влетаю осторожно, чтобы не спугнуть других духов, желающих поглотить твою душу, тело, рассудок, твои сокровенные мысли, твое достоинство, слезы и зыбкие, как волны ручья, маленькие груди, всю тебя целиком, Тула; я влетаю и, вцепившись лапками в скошенный сводчатый потолок твоей комнаты, слушаю, как ты дышишь, как тает иней на твоих альвеолах, как, обращаясь по кругу в твоем сонном теле, кровь завершает еще один оборот, как незаметно для себя ты ведешь разговор с плесневеющим на картине хлебом, с полными воспоминаний коробками-ящиками, я вижу в лунном свете твои удлиненные кости и остов таза, перламутровый череп под короткими волосами, вижу, как по твоему животу ползет маленькая светящаяся букашка, как затем она проваливается в ямку пупка и никак не может выбраться оттуда - настолько мала…

    Мои чуткие, издерганные жизнью в городе ноздри нервно вздрагивают, но у меня уже нет запасных выходов, нет запасных чувств, запасных частей для моего несовершенного тельца летучей мыши, видно, оттого столь мимолетна - упоительна и целостна - моя любовь, которой нечего терять, нечего и присваивать; оттого я вместе с сиренью и бодрствую под потолком над твоей плоской постелью, смотрю, как ты откидываешь во сне руку, как открывается пульсирующее пространство вокруг сердца, и тогда, совершенно неожиданно сизая кисть сирени с двумя зелеными листками падает тебе на грудь - я взмахиваю кожистыми крылышками, и сирень падает вниз дождем - гроздьями, охапками, ветками: изумрудная, фиолетовая, розовая, спекшаяся в сгустки цветов нежная сирень, знаешь, такая цветет и отцветает в одичалых пригородных палисадниках, где когда-то были усадьбы, - на опушках, прямо на растрескавшемся от времени фундаменте…

    А сирень все падает, кружась в стылом воздухе и обрамляя цветами твои волосы, падает на твои невыплаканные слезы, прилипает к твоим полураскрытым губам, обвивает прядями твою тонкую шею, темными пятнами ложится на твой живот, устилает ковром постель, пол, короба с запыленными папками и воспоминаниями, спускается в кувшин с приготовленной на ночь водой, а остальные гроздья, букетики, цветочки, не находя себе места, продолжают кружить в воздухе и затем рассыпаются на мелкие звездочки, напоминающие фантастические существа, обитающие в морских глубинах. Я же ныряю в темноту и больно ударяюсь об оконное стекло - с настоящей летучей мышью такое в жизни бы не приключилось! Я улыбаюсь, щерюсь, а из раны на маленькой мордочке сочится темная кровь. Никто не видит, куда она льется… И все-таки - куда? Темная кровь струится на твою постель, просачивается сквозь ткань и капает на темный кирпич под твоим вечным ложем, Тула…

    Лежа навзничь на сером подоконнике, я успеваю заметить, что туча, висевшая над горой Бекеша, внезапно всколыхнувшись, с невиданной скоростью, даже с присвистом устремляется прямо к дому с апсидой, стоящему на берегу речки Вильни, прямо к нам, к тебе, Тула, ко мне…