Перевод Е.Йонайтене

Стр. 1,  2,  3

IX

    Мало-помалу можно, пожалуй, смириться со многими вещами: с обрушивающимся на голову небом, со своей дегенерирующей все больше тенью, даже с тем, что ты, вонзив изо всех сил ногти в тело, не чувствуешь боли. Требуются более острые ощущения, более суровые будни, чтоб ты, собравшись с силами, помотал головой и похолодел от ужаса: неужели это не сон? Чтобы поутру ты, окровавленный, избитый, с гудящей головой, приоткрыл заплывший глаз и обнаружил, что находишься на Другяльском кладбище - уж не сон ли это? Нет! Вон сереет похоронное бюро, ты ведь ползешь туда? Туда, туда, ворчишь себе под нос, куда ж еще? Покуда жив, знай ползешь… правда, еще не умирать, еще пожить… А зачем? Вон бабочки порхают над головой, на дворе июнь. Уже июнь! Где ты пьянствовал целую зиму, где шатался?
    Ой ты, пчелка серокрыла, где ты меду раздобыла? Меду? Ну, ладно, не меду… Ползи, ползи, дерьмо собачье! Вон офицеры в парадных униформах цвета легированной стали. Ясное дело, своего покойника пришли хоронить. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов… "Wir sind ein okkupiertes Land!"… Ну и что? Ползи, мямля, плетись, может, малость прочухаешься… умойся в луже, смой кровь с физиономии… вода тут чистая… видишь - зеленая лягушка на дне? "Wir sind ein okkupiertes Land!" Да за такие слова… знаешь, что с тобой сделают за эти слова? Пожизненная… пожизненная койка в психушке! По гроб жизни. Ничего, ничего! Ну, а те офицеры… ничего, пусть постоят! Vivere pericossalamente! А вон и гренадеры с карабинами в руках. Похоже, палить будут в честь своего покойника. Ползи, смочи запекшиеся губы росой! А росы-то и нет, солнце печет вовсю с самого утра! Ни облачка! Пошел ты на охоту! - это один мундир цвета легированной стали говорит другому мундиру. А солнце палит, мочи нет! Sobre toda Espana el sielo despejado! Вперед! Ведь там, во Дворце ритуальных услуг, рядом с залом № 3 расположился твой приятель и все пишет, пишет надписи на траурных лентах. На трех европейских языках пишет - литовском, польском и русском! "Дорогому дяде, зверски замученному в больнице! Спи спокойно…" Нет, так не положено, имеется утвержденный список траурных надписей, выбирай, что душе угодно! Трое лентописцев сидят в душной комнатушке и без устали трудятся с утра до вечера - пишут черной вонючей краской с примесью каких-то химикатов, это для того, чтобы кладбищенские воры не смогли, оборвав ленты с венков, выстирать их и продать снова… Вперед! Sobre toda Espana…
    Ведь ты даже не помнишь, как очутился на кладбище, кто пинал тебя и побил, как яблоко… Правда, ты долго блуждал с кем-то в зарослях цветущей осоки, что-то мычал, спорил… больше ты ничего не помнишь, а теперь вот ползешь в похоронную контору… даже пытаешься встать на ноги при виде приятеля-лентописца и машешь, машешь ему рукой… о, заметил! Ты молчишь, а он ведет тебя куда-то по асфальту, вталкивает в какую-то дверь (ты успеваешь заметить удивленные взгляды стальных мундиров, стряхивающих сигаретный пепел на траву), в темноту и говорит: побудь тут, я мигом! Ты трясешься в темноте, хотя на улице солнце во все небо! - дрожишь как осиновый лист.
    И вот он возвращается, появляется с поллитровкой мутной жидкости, разжимает твои челюсти, совсем как тот доктор с дергающейся щекой, и выливает тебе в пасть обжигающую вонючую муть… Вонючую? Ты ведь не чувствуешь никаких запахов - ни этой бормотухи, ни пропахшего красками приятеля, с которым провел прошлую осень во втором отделении. Коллеги! И все же вонища шибает в нос - из глаз текут такие же мутные слезы, в горле стоит комок, нёбо зудит, но это мигом проходит, икнув, ты пытаешься опереться о стену - да ведь тебя затащили на склад гробов!
    Ну и что, ворчит лентописец, тебе-то не все равно? Спокойнее места нигде не найти, поверь. Отдохнешь немного, на вот тебе бутылку, даже не знаю, чего это я так раздобрился, ну, я пошел, клиенты заждались, шум поднимут, а мне ведь на хлеб зарабатывать нужно, сам знаешь, двое детей: Жан-Кристоф и Франческа! Какой Чеська? - бормочешь ты, а он похлопывает тебя по щеке: ложись, ложись, дай-ка я тебе помогу… нагнувшись, удобнее устанавливает гроб на полу, как полено, поднимает тебя и кладет в него - ты уже способен учуять, что подушка пахнет древесиной. И еще он бросает сверху что-то вроде ватника - мир праху твоему! Sobre toda Espana…
    Проснувшись, ты долго не соображаешь, где находишься. Тихо, пахнет смолой, не холодно. Только чертовски хочется курить. Неподалеку слышится мужской храп. Эй, окликаешь ты, закурить не найдется? В ответ лишь храп да хрипение. И вдруг электрический свет больно ударяет в глаза - лентописец стоит в дверях и широко улыбается: видишь, куда ты угодил! В мертвый дом! Ты выбираешься из соснового гроба, ухватившись за теплую руку коллеги - вставай, Лазарь! Еще в двух гробах отдыхают трое. В одном лежат в обнимку двое, третий, широко раскинув ноги, спит в одиночку. Это их храп напоминает шум водопада. Могильщики! - презрительно бросает мой знакомый. С утра пораньше вырубились.
    Да ведь вот-вот наступит вечер! Мы спускаемся по все еще грозно рычащей улице Оланду - мимо триангуляционной башни на вершине холма, мимо "польского" политехникума… прямиком в неизменный "Ритас", хотя и туда уже пришел вечер - сеет дождь, куда делось то самое безоблачное небо над Испанией?
    Мы едем в такси - а почему бы и нет, если трехрублевки за траурные ленты, напоминающие свежие зеленые лопушки, так и сыплются - понимай, за качество письма, за скорость… "S.P. - Swety Pokoj". "Мир праху твоему" "Requiscent in Pace!" Приятель молчит, мы несемся по мостам, виадукам, "клеверным листам" - вот и пригород, а мы все несемся… куда-то за Ерузале, за Цедронас…

    Со всем можно смириться - и что ты ростом не вышел, и что никогда уже ничего не изменится к лучшему, и что твоя тень становится все длиннее и чернее, хотя день еще равен ночи. Ты благодаришь, нет, не судьбу, а лентописца, за угол в его сараюшке, который он называет мастерской, здесь и впрямь пахнет красками, растворителями, плесенью и столярным клеем, внизу кудахчут куры, а под стрехой воркуют голуби. Ты даже готов смириться с тем, что, крутя в дровянике ручку настройки старенького ВЭФа, никак не можешь найти Прагу, которая с незапамятных времен транслировала концерт по заявкам для итальянцев и турецких рабочих, живших в Germania Occedentale "La Fisarmonica"… Какое сегодня число? Который час? Стоит мне почувствовать себя немного лучше, и снова до всего есть дело, ну, а то, что я нахожусь в сарае, не имеет значения… Что же теперь делать? А ничего! Поливать огурцы в огороде у тещи лентописца, натаскать из колодца воды в три металлические бочки, стараться не говорить громко по-литовски, а то ведь они… ну в общем… знаешь… они это не очень-то уважают, тут у нас всякое бывало! Но ведь они дают тебе простоквашу? Дают. А порой и жареной картошки в придачу, и цеппелины, так стоит ли их раздражать? А как же… Жан-Кристоф и Франческа, спрашиваю, они-то на каком языке говорят? Ой, морщится приятель, тебе-то что за дело?
    Вот уж в самом деле, сиди и помалкивай! Так нет же… Да ты ешь, ешь. Ну, а на аппетит выздоравливающие, как известно, не жалуются. Но разве я болел? Бредил, серьезно заявляет художник, я уж было, ей-богу, подумал, что тебе крышка. А теперь гляди сам, иначе и подохнуть недолго! Вечером друг заваривает мне черного как деготь чаю, мы курим в саду, и он негромко делится своими планами о собственной выставке… двух выставках, трех…чтобы ошеломить город своими работами… И тогда? - робко перебиваю я его. Что тогда? Ничего тогда - вот тогда и можно будет со спокойной душой забрести по колено в озеро и половить рыбку. И вообще, чего ты прицепился?! Тещин кабысдох на меня больше не лает, Жан-Кристоф тоже не мчится на встречу, как бывало, - ох, уж эти синяки, эти заплывшие глаза! - в осколке зеркала я уже вижу нечто иное: лицо поджило, синяки пожелтели, вот-вот совсем исчезнут, к тому же перестало ломить поясницу и ниже, жить можно! Что у нас сегодня? Среда? Среда, с улыбкой говорит хозяйка и дает мне последнее поручение: вытащить из сарая пустые бутылки и перемыть их. То не принимают, то "нема часу", как бы оправдываясь, говорит старуха, а у нее их, слышь-ка, чуть ли не за пятилетку набралось… Лентописец лишь снисходительно улыбается - вот так-то! Я мою бутылки, вытряхиваю из них что-то, протираю до блеска, сортирую, вытаскиваю присохшие пробки, а коллега покуривает возле поленницы и рассказывает мне о том, как он когда-то пил… как пытался покончить с собой, резал вены. Рассказывает во всех подробностях, без утайки… А знаешь, говорит он, я дал зарок - дома ни рюмки, вот и пришлось соорудить тут тайник, суну, бывало, вот сюда поллитровку, а потом под видом того, что иду в туалет, шасть сюда - и по глоточку, по глоточку! Послушай, спрашиваю я, а как же мне эту гору дотащить? Ну, отвечает он, это не беда!
    И впрямь, прикатывает серебристый катафалк, мы грузим мешки на помост и везем через весь Вильнюс в гастроном "Ритас", куда же еще! Вот и все: я стою чистенький, прилизанный, можно сказать, уже в форме, загорелый, в индийской зеленой рубашке, брезентовых брюках, в новеньких сандалиях за четыре рубля, в треснутых солнечных очках, с льняной кошелкой в руке, и настроение у меня почти приподнятое. Прощай, загородный курорт, здравствуй, город, вступающий в середину лета!
    Ну, говорит лентописец, когда мы останавливаемся возле кизилового куста, что растет неподалеку от подземного общественного туалета, напротив транспортного кольца, которым начинается улица Оланду, теперь сам шевели мозгами! Он даже читает мне небольшое нравоучение, то и дело упирая на то, что сам вот уже полтора года как завязал. Понятно? Яснее ясного. Ступай, благодетель ты мой, спасибо тебе за все! Он шелестит красными банкнотами, вырученными за сарайную тару, и торжественно вручает их мне: бери, заработал! Но! Но запомни: больше я тебя спасать не буду, так и знай!
    Я спускаюсь под мост - пройдусь пешком вдоль реки. Во дворе пожарной части невидимый пожарник играет на баяне. Хорошо… Я восстал из мертвых! Каждому пропойце - по мягкому смертному одру! Такой одр, естественно, нечто из области патологии… Вдоль реки, все дальше и дальше… Дорожка тут, нельзя сказать, чтобы ухабистая, но машины не ездят. Я пребываю в непривычном, не поддающемся определению состоянии, которое пожалуй, сродни возвышенной печали. Сверху доносятся обрывки разговоров: возьмем кило сахару, лимонной кислоты… опоры моста испещрены надписями - нынче их авторам полегче, у них большой выбор распылителей, а вот я, дурак, когда-то вынужден был намалевать кисточкой на стене Бернардинского монастыря ее имя - Тула.
    Жаль, что у меня нет современного средства, не то с радостью запечатлел бы несмываемой краской какое-нибудь словцо или даже фразу похлеще рядом с ругательством или именем модного идола. Хотя бы такое: "Сасаto" - дерьмо! Или "Strontio cacato per forte!" Притом без перевода, а он таков: исторгнутое в муках говно. В былые времена наши предки с такими мытарствами вырезали на коре свое или чье-то имя, а сейчас прыснул - и готово! Всюду прогресс, а солнце так ослепительно светит в глаза, так гулко гудит не совсем белый пароход, вот уже сорок лет усердно бороздящий реку, так пронзительно ярки и зелень вокруг, и сам этот день, что даже мрачный дворец Слушков, в котором находились камеры пересыльной тюрьмы, высящийся на берегу реки, не способен испортить праздничное настроение, овладевшее мной в эту среду. А пароход все плывет и плывет против волн… Да это ведь "Ташкент". Сейчас я буду есть мороженое, как пятнадцать лет тому назад, выпью кофе и покурю, не забыв покрошить воробьям крендель.
    С какой стати я все это рассказываю? Кого хочу обмануть? Ведь снова все кончится раскалывающейся от боли головой, опухшей физиономией и трясущимися руками! И это еще в лучшем случае! Сказки выпивох, пожалуй, сродни сказкам о животных. И те, и другие начинаются со звонкого ржания, тявканья, мяуканья, а кончаются разверзшейся землей, мерзким зловонием, зубовным скрежетом и геенной огненной. Caput mortuum, да череп - череп пьяного зверя… Дети особенно любят сказки о животных… Счастливые люди счастливо живут и рассказывают сказки об ужасных вещах… К чему? Лучше бы рассказывали сказки волшебные, арабские или кавказские, у них обычно счастливый и веселый конец: и тогда оба они залезли под покрывало, погасили огонь и достигли предела мечтаний - такова формула! Но разве перед тем, как забраться под покрывало, они не пили вино? Арабы? Вино? Вздор.
    Piove a catinelle! Дождь как из ведра! Совсем как в той песне для турецких рабочих, которую что-то давно не передавали. Разве времена "Juppi Du" тоже закончились? Вполне возможно. Я успел добежать, основательно не промокнув, до "Ротонды", что возле Замковой горы. Piove! Недаром в армии я "от не хрен делать" зубрил итальянские выражения. Поди ж ты, все помню! Сколько тут сижено, перелито из пустого в порожнее, изрыгнуто огня! Уф, похоже, удалось остаться почти сухим. Только бы не напороться на знакомого!
    Все мои знакомые такие же бедолаги, как и я, и все-таки они энергичнее, оборотистее, ухватистее, проворнее меня. Те, что побогаче, с косынками на загорелых шеях, по моде, ненадолго вернувшейся из прошлого летом 1985 года. Слава аллаху, я никого тут не знаю. Хотя достаточно поглядеть на их личики, ужимки, брюки и юбчонки, сумки и обувку, чтобы безошибочно определить - бродяги! Шлёнды, пустоброды, бродяги, постхиппари, миннезингеры, не стесняющиеся ни своих вшей, ни обкаканных трусов, - протест против тоталитаризма? Они той же породы, что и "летающие тарелки", ошивающиеся в скверике возле Александра Сергеевича: перехваченные ботиночными шнурками косички и кирзовые сапоги в разгар лета…

    Кофе и мороженое. Кекс и пачку "Примы". Мокрая газета на мокрой скамье - тоже красиво. Стройная девушка с белым животиком за соседним столом… нет, не нужно. Ну вот! Ремигиюс-Оскарас Биржа - бородатый поэт из круга социологов и психопутаников тоже тут! Значит, не только шлёнды, не только бродяги… La Fisarmonica. Ладно. Еще кофе… К Оскарасу Бирже подсаживается женщина, где-то уже виденная, судя по всему, родом из Жямайтии. Разумеется, шлёндой или бродягой ее не назовешь. Порядочная, такой была когда-то Цецилия Перельштейн. Или фрау Фогель, лаборантка факультета - помнится, она была готова объяснять чуть ли не каждому первокурснику, что фонетика - это наука о звуках. И переводчик с романских языков, убеленный сединами человек. Вот видишь. Все седеют, даже в меру пьющие психопутаники… М-да, как это там? Si possono occupare i posti liberi? - подойдя к нему, мог бы спросить я. Но все места заняты, а мой итальянский "вокабулярум" уж слишком ограничен. Non piove piu - дождь прекратился. Дождь перестал, и на этом кончаются моя трезвая ирония, моя досада по отношению ко всем этим малахольным - а ведь и я мог бы стать таким же!. Не завидую всем этим постбродягам, переводчикам с румынского и португальского языков, жямайтийским мадоннам… Дождь прекращается, и я вижу, как по мокрой дорожке с босоножками в руках прямо по лужам бредет Тула!

    Господи, она! Тула, которую я не забывал ни на минуту, о которой только и думал, то и дело прокручивая заново стрелки часов той далекой мартовской недели - игрушечных часиков с белым циферблатом, какие родители обычно дарят своим юным отпрыскам, а потом, крутя стрелки все быстрее и быстрее, непрестанно спрашивают своего шалеющего на глазах ребенка: "Ну! А сколько сейчас? А сейчас? А сейчас?" Che ora epiccina, Tula?
    Я встаю и снова сажусь, во многих фильмах так делают, сам видел. Да и в жизни тоже. В жизни и в кино. Тула! Издалека я узнаю ее, ту, которую не видел тысячу дней и ночей, взвинченную, промокшую, уже в другой, но по-прежнему зеленой юбке, в вязанной кофточке с высоким воротом - кто оставил засосы на твоей шее, Тула? Она ничего не замечает вокруг, проходит в нишу к моему столику, садится спиной ко мне и неожиданно оборачивается: ты? Тыыыыы?!!
    Я, я, оттаявший, как сосулька, с улыбкой до ушей, трезвый, как дождик (вон и мои треснутые очки рядом с мокрой газеткой), я, спасшийся от смерти на Другяльском кладбище, я, восставший из открытого гроба во Дворце ритуальных услуг, я, я, я!!! Ты, говорит она, губы ее, как и прежде, кажутся припухшими, при взгляде на них меня охватывает трепет и желание… сама же смуглянка, чистая и печальная, успела сунуть ноги в босоножки, будто торопясь куда-то, а ведь я не успел произнести ни слова…

    Послушай, медленно, как и семь лет тому назад… неужели целых семь? Обращается она ко мне. Ну да, ровно столько. Ты погоди, улыбается Тула, я сейчас… Она берет мою руку, затем другую таким жестом, как если бы это были лежащие на столе очки или газета, - берет их в ладони, дует на них и возвращает на место. Я быстро… хорошо? Тула оставляет кожаную коричневую сумку с медной пряжкой, зонтик со сломанной спицей… и убегает той же дорожкой, по которой спешат и жямайтийская мадонна, и Оскарас Биржа - туда, где находятся городские подземные "терминалы"…
    Что же мне с е й ч а с делать? Связать ее, занести на гору, высящуюся на другой стороне речушки, и глядеть не наглядеться? Рассказать, что я все эти годы не только вспоминал ее, не только прокручивал туда-сюда стрелку на белом циферблате - che ora epiccina? - но и? Что - но и? Вдруг она и сама догадается по моим пивного цвета глазам и радужным кругам под ними? Вряд ли… Как ей сказать об этом и стоит ли?.. утка серая вспорхнула, к лесу темному свернула?.. знаешь ли ты, Тула? Я, которому довелось спать в гробу, просыпаться рядом с умершим бродягой в трубе теплотрассы, умываться чужой кровью в уличной поножовщине, таращиться неподвижным взглядом на пьяного приятеля, повесившегося на наросте березы стоя на коленях, сижу сейчас напротив и постукиваю подошвами сандалий о мокрый цементный пол "Ротонды" - что тебе сказать, Тула?
    Ну вот я и свободна! - вернувшись, говорит Тула. Как ветер? Она берет мою руку, разглядывает ее и снова кладет на стол. Привет, Козерог. Я ничего не буду говорить, она все видит, все знает. Возвышенная печаль, сколько она может продолжаться? Из больниц-психушек, чужих городов я писал ей десятки писем и открыток. С улиц Расу и Витебско. Из Феодосии, Волковыска и Бреста. Из Капчяместиса и Судваяй. Который час детка? Она ответила лишь однажды: я бы хотела иметь то стихотворение, ну то… - "и лунатиков однажды в голубых каретах повезут тайком из Тулы ярким знойным летом"… и еще одно "… и ты сидела у окна, нагая, а меж грудями лилии белели!. И все. Это было последнее письмо - "… прошу больше мне не писать". В нем, вернее, в этом единственном предложении, заключались все ее пуританство, опрятность, святое и наивное отречение.

    Мы сидим в "Ротонде", дождь перестал, малахольные и шалопуты разбрелись кто куда с тем, чтобы через полчаса снова вернуться. Она приехала ненадолго, всего на один день… Что же мне, в таком случае, ей сказать? "И ты сидела у окна нагая", - говорю я. "А меж грудями лилии белели", - вспыхнув, смеется она, - значит, ты помнишь? Никуда я не поеду, неожиданно заявляет она, никуда… Только ни о чем не расспрашивай, будь добр. Ни слова. Пошли?
    Судьба мне руку протянула, крапивой жгучею махнула… Будто бы раненый Сократ в окне мелькает зыбкой тенью… Она все помнит, а я-то думал!.. Я ни о чем ее не расспрашивал, ничего не рассказывал. Всяк сверчок знай свой шесток. Что, если бы я тогда хорошенько встряхнул ее вместо того, чтобы разыгрывать из себя клоуна и чертыхаться, если бы стал срывать с себя те присохшие к телу повязки? Нет, нет, чего это я! Но она снова взяла меня за руку, и, когда мы уже шли куда-то, крепко вцепилась в нее, я же, как тогда, в марте, ощутил ее обнаженность…
    Тогда почему же? Быть может, однажды ты присядешь в лесу на бугорке, обхватишь подобно Христу Скорбящему голову руками и спросишь себя: тогда почему же? А ведь я давно уже решил для себя раз и навсегда: та неделя - подарок судьбы… Чем бы тогда все обернулось, если бы… но ведь тогда и я бы… нет, так нельзя! Но почему нельзя, кто скажет? Счастливы те, кто расстался по-хорошему! Как мы с Тулой, которые в этот послеобеденный час бродили по другому берегу речки в поисках местечка посуше - хотелось просто посидеть на сухой траве!
    Не часто случается, чтобы близкие когда-то люди, спустя семь лет… Ведь я уже во всем разуверился, и достаточно было меня погладить, чтобы я испытывал собачью преданность к обласкавшему, и мне ли было стыдиться ее - вот она сидит на мокром пеньке, а вот скользит по раскисшей тропинке… "Никуда я не поеду!" И еще: разумеется, женщин у тебя было хоть пруд пруди? Не дождавшись ответа, Тула добавила: о, тебе бы пришлось иметь дело с ведьмой в моем лице! Я обнял Тулу, она сразу же прильнула ко мне всем телом и тут же отшатнулась, показав на бетонный мостик внизу: сходим туда вечером? Меня с головы до пят обдало жаркой волной. Я стиснул в ладонях ее коротковолосую голову: своя, своя.

    Мы шагали по городу, то держась за руки, то продолжая путь в одиночку, будто встретились впервые, а сами знали: у нас в запасе только этот вечер. Вечер и, возможно, ночь. Во всяком случае, я на это надеялся. Ну, а что было у нее на уме, мне было неведомо. Судьба мне руку протянула!
    Шалопуты и бродяги трясут мне руку, похлопывают по плечу, обнимают так, что кости трещат, суют под нос татуированные кулаки, а из подъездов меня гонят другие - их родственники и менты. Грозятся позвонить куда следует, упечь за решетку, а мне все нипочем, сейчас я иду рядом с Тулой, и мне начхать на ваши мебелированные жилища со всеми их биде и чучелами! Плевать с самого высокого дома в Вильнюсе! Давай прокатимся на теплоходе, Тула? "Ташкент" сегодня плавает, я видел! Поплыли! Ведь ты обещала! Что? Ну что мы сплаваем…
    И я тебе обещал, что угодно обещал, ничего не суля, - в письмах же я, знай, прокручивал вперед-назад стрелки старого белого циферблата - кстати, который сейчас час, детка? Полчетвертого! - сам же и отвечаю я, глянув на свои пожелтевшие и почерневшие часики, поплыли, скорее! А что если нам с тобой, Тула? Почему бы нам не… Давай закатим пир! Пир? Меня охватывает дрожь - только бы она согласилась, только бы не скрылась за кизилом, как в тот раз, когда Тула вышла из злополучного польского коттеджа. Ты меня еще?.. Спроси меня об этом, Тула, спроси, а я тебе отвечу…
    Отчего же ты не спрашиваешь? Защитная броня, дурацкие шуточки - закатим пирушку? Зарежем курицу-пеструшку? Или давай?.. Давай сначала сходим в костел? Ведь по пути. Твои пальцы обхватывают широкий лоб черта, украшающего дверную ручку костела святой Анны… Знаешь ли ты, что я твое имя… метровыми буквами, зеленой масляной краской? В Бернардинском? В Бернардинском! Помнишь бородача Юргиса? Смутно. А помнишь… Кого? Балтазараса Косаса? Юндзиласа? Герберта фон Караяна? О, я ничего не смыслю в дирижировании, но… Но? Но мне всегда импонировало то, что старик сам летал на свои концерты на собственном самолете. Неужели это правда? Да, дирижер за штурвалом… Ну, подержи еще пальцы на лбу беса, Тула, погладь его металлические рожки, будь добра! Так зайдем или нет?
    Но ведь мы с тобой не приплывем назад, ты же знаешь? Знаю, Тула, чувствую, надеюсь, верю - не приплывем! Придем по берегу, рыбацкими и собачьими тропами, отряхнем росу вокруг ржаного поля!.. Послушай, Тула… давай купим вина, много вина, уж и не помню, когда я его… ладно? Ладно… Деньги у меня есть. Нет, все равно возьми. Затейливая пирушка? За. И сыру?
    Да у тебя никак и губка дрожит, Тула? Откуда мне знать… а ты не смотри. Так сколько вина берем? Бери сколько хочешь, я ведь не твоя ведьма! В таком случае кто ты для меня? Красного вина, венгерского. Венгерское у вас есть? И сыру, полголовы. Стакан из автомата газированной воды? Как твои кореши? Я лучше сама возьму! Твои, мои… Эй, подойди-ка поближе, я тебе что-то скажу… Ну? Ведь я тебя… я ведь знаю, где ты был и чем занимался, все! Пошли. Вот стакан. Потом вымоем. Да ведь я сам не все о себе знаю, Тула… Порой такое о себе слышу… в страшном сне не приснится! Разведем костер? Поплыли. Поцелуй меня. Сейчас? Сейчас. И на теплоходе. При посадке и высадке. По такому случаю люди даже снимок на память делают!..
    Увы, на площади не видно ни одного фотографа. Обычно их тут как собак нерезаных, но стоило приехать Туле - и ни живой души. Теплоход отходит только через полчаса. Последний? Последний, "Ташкент". Тула, ты где? Еще сигарет докупим. Спички у тебя есть? Там наша прогулка не будет короткой!.. Ну что, пошли наверх? Поцелуй меня! Мы на палубе, затем спускаемся в салон. Моросит теплый, тихий дождик. Прижмись ко мне и поспи. Не хочу… Значит это корабль? Говорят тебе, "Ташкент"! Но она уже дремлет… Такое впечатление, будто мы каждый день плаваем на работу, в гости, на экскурсию. Холщовая сумка полна всякого добра. Эй, Тула! Похоже, она и впрямь уснула… Стрекоза, мотылек, бабочка. Теплая, рыжая, пестрая стрекоза в юбке цвета хаки, в безрукавке под горло, с неисцелованной шеей. Рука просунута мне под спину. Не затекла? Нет, нет… Пассажиров раз-два и обчелся. Нигде не видно купальщиков. Опасаются загрязненной воды. К тому же вечереет. Дождь, оттого на палубе никого. Пошли в другой салон, их тут целых два! Салоны! Здесь - салоны? Ах, да, кажется, это каюты. Кают-компании. Теплоходная чайхана…
    Под винтом судна пенятся белые буруны. Первый мост - видишь, что там написано, под мостом? Второй мост… это не наши мосты, Тула. Все равно. Мы откупориваем бутылку, сколько их там, двенадцать? Ты что, с ума сошел? Так сколько же? Нам хватит, ей-богу, хватит, ведь сегодня… Что сегодня? Ничего. Ты там на своей вилле закладываешь? На вилле? Каждый божий день! Что ни день зашибаю! Запрусь и попиваю… ну что, поверил? Я ведь тебе сказала - ни о чем не спрашивай… Странно мы там сейчас живем, сплошные странности… ты пей. Еще пей, я ведь все знаю!.. Запрусь, бывало, в своей комнате и потягиваю вино… иногда… или рисую одно и то же дерево, оно за окном растет… ту же ворону… ворон из орнитологического атласа.
    Значит, ты запираешься и?. И?.. И ничего, они стучатся, а я не открываю… дня три, четыре - не дольше… А когда вижу, вернее чувствую, что в доме нет чужих, сама выхожу. Каких это чужих? Видишь ли… они непременно хотят выдать меня замуж. За ужа, разумеется? Приглашают женихов. Ты бы их видел! Здоровилы! Куда тебе до них! У всех дипломы, хорошие манеры… рыжие, черные, плешивые. И все старше меня лет на сто. Являются по брачному объявлению… Девушка из интеллигентной литовской семьи, с художественными наклонностями, хотела бы… Чего хотела бы? А ничего! Развлечений! Тебя! Вина! Хотела бы доплыть на этом теплоходе аж до Константинополя. Похоже, я окосела? Теперь-то их ряды поредели, почти не приезжают. Зато вначале была потеха! Я даже ждать их стала. Cyrk na drocie!1
    Нет, милый, погоди. Потом, если захочешь… Милый? Милый, милый, милый, милый, Ты мое пристанище - сегодня, завтра и никогда!.. Курить будешь? Дай. Дым белее бурунчиков, вихрящихся из под винта. Белая вода. Белая… как это? Как снег? Ничто? Соль? Как батист! Батист? Что это такое? Материал такой, скользкий, белый… Значит, и ты знал Бегби? Ага. Послушай! Ну.
    Знаешь, что? Что? В русских городах… да и на Украине тоже, словом, там в больших городах, где есть крупные реки, работают водные такси, куда хочешь, туда и плыви. Не веришь? Верю, в кино показывали. Положи руку вот сюда… А те твои женихи… они как… на конях? Верхом, на конях! Умора! Правда, очень скоро осточертело… жуть. Все такие степенные, в темных костюмах, надушенные… скучнее смерти. По-твоему, смерть скучна?.. Они скучны… одного только занесло… бродягу, вроде тебя… но предки мои его мигом вытурили… Как и меня? Нет, по-другому: указали на дверь, а она прямо на озеро выходит… На водоем? На водоем. И он - плюх?
    Помню и этот бестолковый разговор, и даже ее оцарапанную коленку - Тула слегка оцарапала ее о гравий, когда мы спускались на берег, намереваясь вернуться в город… Я нагнулся и лизнул ранку, которая оказалась солоноватой и горячей. В то же время я почувствовал ее губы на своей шее. Я положил голову ей на колени и ощутил ее дыхание, ее руки на своем затылке. Ее руки на моем затылке… У меня засосало под ложечкой. Говорят, людоеды и бродяги сентиментальны. К тому же вино…
    Вот и загородная пристань - понтон. Несколько пенсионеров с внуками, в соломенных шляпах и с кошелками в руках, проковыляли на свои персональные дачи. Из рубки на нас глядел рулевой, который, возможно, был заодно и капитаном. Довольно неотесанный мужик с физиономией пропойцы. Орел. Значит, он смотрел, как мы целуемся, и все видел! Как пьем вино, курим, как Тула ложится на скамейку и кладет свою круглую стрекозиную головку мне на колени… Проходит полчаса. Теплоход безлюден, никому не нужно в город? Идет дождь. Он прекращается. Моросит, накрапывает. Тихий вечер. Вечер на озере Четырех Кантонов? Что еще? Вечер с постпсевдохиппи. Мы уже на берегу или продолжаем плыть? Эй! А вдруг?
    - Эй! - кричит "шкипер" или как его там. - Не глупите, поплыли назад! Здесь банды ходят! Ну да. Банды. Цепи и кастеты. Я несу ее на теплоход, взбираюсь с нею по трапу, а она, в свою очередь, держит в руках сумку с вином нашей ночи, - ведь Тула и хотела сказать: давай поплывем назад, в Константинополь!

    Вино - приятель воображения и друг темноты. Как наяву вижу сватовство. Клюнувшие на брачное объявление женихи стучатся в ворота поместья Тулиных родителей… Где-то на окраине Литвы… между Петербургом и Варшавой? Там, где быстрый Мяркис несет свои седые воды?.. Там или еще где-нибудь… Жених смущенно улыбается, его с удовольствием развлекают с двух сторон… Невеста - Тула! - незаметно наблюдает из-за занавески, как начищенный до блеска автомобиль вкатывает во двор, как папа показывает, где его удобнее поставить, чтобы солнце не раскалило или дождик не намочил - в зависимости от времени суток и прогноза погоды… ты все еще смотришь, Тула?
    Отчего ты так странно улыбаешься? - спрашивает она и кладет голову мне на плечо… Прямо-таки кадр из кинофильма "Она танцевала одно лето". Или из какого-то другого? Вино - приятель воображения…
    А вот и другой жених. Он заявляется с оборотистым дружком. Каждый из них вручает мамаше по букету цветов. Они заговаривают с собакой, выгружают из машины подарки - что тебе привезли, Тула? Завязывается вежливый разговор о погоде, участливые расспросы - как доехали? - гости преувеличенно восхищаются красотами природы, хозяева выражают сдержанную признательность за то, что те не погнушались навестить их…
    Следует приглашение к столу… она сейчас придет, одну минутку! Но ведь ты и не думаешь выходить, ты успела издали разобраться, что к чему, тебе жаль этого порядочного человека и ты вовсе не собираешься наносить обиду жениху… Вот взопревший претендент на твою руку сбивчиво излагает свою автобиографию - в общих чертах: с детства тянуло к технике… окончил школу, служил в армии, потом, знаете ли, попытался сунуться… на актерский, да баллов не хватило… а вообще-то я искусство очень и даже слишком…
    Ну, а затем… И вы-таки окончили? - интересуется папаша. А как же! Академию, сельскохозяйственную, а сейчас - жених делает многозначительную паузу - в настоящее время я изучаю заочно экономику! Простите, я закурю. Видите ли, наша дочь художница… О, понимаю, понимаю, это очень хорошо, очень… а что у нее, прошу прощения, за специальность?.. Ага!.. Чего ты прячешься, Тула? Посидишь, потупив глаза, а когда твой суженый станет распространяться о своем богатстве, ты с трудом сдержишься, чтобы не фыркнуть ему в лицо, демонстративно выкуришь сигарету, уйдешь и не вернешься… юркнешь ласочкой в свое укрытие… Чего же ты тогда хочешь? - спросят мать с отцом, когда автомобильчик, сердито чихнув, с грохотом выкатится со двора… И чего тебе, глупая, нужно? - поинтересуется и соседка, призванная в дом на подмогу - ей требовалось изредка шепотом одергивать тебя: брось ломаться.
    Неужели все эти солидные мужчины, такие серьезные и разнаряженные, не видят, что ты вовсе не собираешься замуж? Почему все они вдвое или даже втрое старше тебя? Инженеры, экс-спортсмены, актеры-любители, видавшие виды холостяки… А ведь в объявлении черным по белому написано: "Разведенные и искатели приключений могут не утруждать себя".
    Впереди двое рыбаков окунули в воду свои удочки из лодки, удерживаемой против течения на якоре. Мы плывем совсем медленно, не поднимая волн, и их суденышко, когда мы оставляем его позади, еле-еле колышется… Послушай, Тула, а что бы мы с тобой делали, став супругами? Что угодно… То же, что и все прочие. Забрались бы под одеяло, погасили свет и достигли бы предела мечтаний. Или вообще не выбирались бы из постели и рассказывали бы друг дружке свои сны и невероятные истории? А еще мы могли бы листать тот захватанный альбом репродукций, верно? Слышишь, что я говорю? Знаешь, Тула, когда-то я был знаком с одной супружеской парой… тогда они были совсем юными, намного моложе нас нынешних… Ты слушаешь? Так вот, слушай внимательно, эти двое вознамерились стать писателями, причем сочинителями вовсе не средней руки! Супруги целыми днями горбатились на консервной фабрике, а вечерами штудировали: она - историю, он - журналистику, вот и получалось, что только на ночь глядя, уже в постели, они находили время для творчества, так-то! Супруги раздевались, обнимались и принимались нашептывать друг другу на ухо сюжеты будущих произведений!
    Жила на хуторе девушка, шепчет она. Несчастная мечтательница… продолжает муж, выдыхая слова прямо в ее ушную раковину, чтобы не услышали кутящие за тонкой фанерной стеной хозяева… Однажды к девушке приезжает ее подруга с мужем… А тот муж - инвалид! - шепчет она, - втюривается в хозяйку хутора… Но та женщина порядочная, хотя и ей гость явно по душе… Однако… однако… та подруга - гостья? Обо всем догадывается и тайком уезжает, а они тогда что?.. Кончают с собой! - гаркает муж, - откручивают газовый баллон и… Нет! - вскрикивает она и как есть голая садится на постели, ни черта они не кончают, остолоп несчастный! Они страдают от угрызений совести и поэтому начинают грызть друг друга, так? Может быть, давай так и оставим? Только куда там, не оставляют, целую ночь напролет раскручивают сюжет - снова убивают, оживляют, терзают - сочинители входят в раж и не замечают, как пролетает ночь, но чувствуют, что заглушают крики разгулявшихся хозяев.
    Эти ранимые, легко возбудимые идеалисты сочинили уйму новелл, ведь энергии и воображения им было не занимать! Однако их произведения редакции и издательства неизменно возвращали, предварительно покуражившись, а эти двое вскоре после этого вцеплялись друг другу в волосы… Так вот… он как был, так и остался рабочим… А она? Знаешь, она… гораздо позднее, разумеется, написала великолепный роман о тех бессонных творческих ночах… Никого не пожалела, даже себя, все выложила! Про то, как он якобы приходил в бешенство из-за пустяковой эротической сцены, как она терпеливо растолковывала ему, что без этого никак нельзя! Словно ребенку растолковывала, что такое эякуляция, перверсия, либидо…
    Понимаешь, Тула, она написала книгу об их совместной жизни, и тогда он… Убил ее? Нет, что ты! Куда ему, хиляку… Чего доброго, она и физически была сильнее своего муженька. Ну и?..
    Он прочитал этот роман, несколько раз перечитал, разъяряясь все больше и больше… Ведь она изобразила его, так сказать, запечатлела во всей красе: голым, пьяным, недалеким… Да он наверняка и был таким! И он отомстил, даром что ли в свое время фантазия из него била ключом! Он выпросил у своего приятеля-химика некий порошок… И отравил ее? Постой, дай досказать! Написал ей письмецо, потом надел перчатки и насыпал порошок в конверт, посыпал им послание, в котором сообщил, что роман прочитал и не прочь встретиться.
    Романистка же работала на меховой фабрике. Когда она разорвала конверт, оттуда что-то посыпалось; писательница фыркнула, отряхнула ладони и, узнав почерк, углубилась в чтение. Он писал, что крайне огорчен, что никогда бы не смог и предположить… Ну а порошок? Погоди же! К концу чтения она почувствовала какой-то ужасно неприятный запах. Поведя носиком, ответила на телефонный звонок. Вошедший в это время сослуживец еще с порога завопил: ну и вонища, черт побери, что это?!
    Она скрылась в туалете, тщательно вымыла руки с мылом, чуть не до дыр протерла, а когда вернулась в кабинет, вонь уже стала невыносимой - не помогло и то, что среди зимы настежь распахнули окна. Снова зазвонил телефон, и бывший супруг поинтересовался, получила ли она его письмо. Да, прошипела она, что за гадость ты туда насыпал? В сортире, и то лучше пахнет! Каких-нибудь пару недель потерпи, и все пройдет, успокоил ее мерзавец. Потерпи! Она открыла было рот, чтобы сказать ему, что сгноит в тюрьме, но он повесил трубку.
    Она помчалась домой, а от нее разило так сильно, что люди шарахались врассыпную В полночь она ворвалась в общежитие этого чокнутого, что возле Бельмонтского леса, помнишь, мы там однажды были? Он ждал ее - один. Все окончилось, как в скверном романе или сказке - она пришла, чтобы выколоть ему глаза или убить, но не успела переступить порог комнаты, как залилась слезами, и тогда негодяй, пожалев ее, отсыпал ей на ладонь немного другого порошка, желтого… раньше он прислал ей белый…
    Когда мы покидали теплоход, "шкипер" даже носа не высунул из своей рубки. Ему не было до нас дела, хотя мы и были единственными пассажирами "Ташкента".
    Вечерний - или уже ночной? - город хоть и казался хмурым, но встретил нас теплом. Но это была вовсе не та хмурость, что во время нашей давней встречи, когда мы с тобой отправились в кафе "Juppi Du", так, кажется, оно называлось? Я обнял тебя - ту, которую любил семь лет - ведь ты отвергла всех своих женихов, хотя и в мыслях не держала выходить за меня замуж! Я же никого не отвергал, зато находился гораздо ближе к тебе, к луне и утренним звездам, чем к тем женщинам, от которых разило жарким чадом, мочой и кошками. Гораздо ближе к тебе - беспросветности, тихому бешенству; чувствовала ли ты что-нибудь там, в живописнейшем уголке Литвы? Ничего не чувствовала? Ничего, я ведь просиживала в подвале порой неделю, две… В подвале? Ты ведь говорила - на чердаке? Я говорила? На чердаке стало небезопасно: они наловчились отодвигать щеколду, когда я там спала, а другого запора там не было… я в подвале отсиживалась, говорят тебе… Ты что-то путаешь… Может быть. В подвале, в подвале, почему бы и нет?
    Я обернулся. Над набережной едва возвышалась верхушка теплоходной рубки. Мимо проезжали полупустые троллейбусы, вовсе не похожие ни на стеклянные гробы, ни на витрины, они погромыхивали на мощенной тесаным камнем мостовой, минуя библиотеку Врублевского, скульптуру "Философское яйцо", создатель которой, помнится, собирался предаваться тут лунными ночами философским раздумьям… Мы шли мимо Общества трезвости, Театрального общества и "Кафе литераторов", куда нас не пустили, - все, закрываемся! За его окнами гомонили незнакомые люди, ни я, ни ты их не знали, - самодовольные, наглые; ты взяла меня за руку и повела совсем так, как это делают жены, ведущие своих подвыпивших мужей из гостей, ресторанов или с проигранных соревнований… ты вела меня - окосевшего теленка - на улицу Малуну, мы пересекли пустынную Кафедральную площадь, где только на лавочках вдоль Министерства внутренних дел сидели парочки и милиционеры. Теплый, опустевший, легкий летний город, легкий, как сорочка. Мы пили газированную воду из автоматов, что напротив круглой клумбы - "клёмба", хихикнула ты. Белую, издающую слабое шипение, тепловатую воду - автомат забурчал - так бурчит в животе у стариков. На этот раз стакан, такой же самый, граненый, украл я. Мимо промелькнула синяя вена джипа - ты даже взглядом не удостоила автомобиль, я же вздрогнул… нет, он протарахтел по темным камням мостовой без остановки - к чертям собачьим!
    У нас с тобой были вино, сыр, сигареты, мармелад в маленьких, "серебряных" коробочках… Я ласково тронул тебя за рукав - давай пойдем на улицу Шилтадаржё, Тула… Мне показалось, что ты утвердительно кивнула. Развесистый старый каштан напротив желтого кирпичного дома царских времен, еще не остывший красный клинкер, высокий забор типографии. Эй, гляди-ка! Кто там? Мужчина. Что он делает? Вон его портфель на тротуаре, между ногами, видишь? Вижу. Послушай, да он рисует. Рисует! Пьяный небось? Похоже… Стоит у стены и рисует… и совсем тихо хихикает… Ясное дело, пьяный! Разве может человек на трезвую голову, да к тому же старик… Седой страус, ничего не видит и не слышит. Постой, Тула, да ведь это же… Ну да! Это же тот милый старикашка, профессор химии, это он, он! И что ему взбрело в голову? Мы стоим в нескольких шагах от него, а он трудится: высунув кончик языка, макает кисточку в баночку с красной краской и… малюет буквы! А я-то думал, что этим любят заниматься подростки, словом, недоумки лет до двадцати пяти, ну уж никак не… professore! Перестань фыркать, Тула, дай человеку докончить! Но старичок услышал нас - он резко поворачивается в нашу сторону, швыряет кисточку, пузырек -доподлинные улики! - хватает портфель и как заяц стремглав уносится прочь по улочке. Вот он, пузырек, а вот и кисточка - говорю я, поднимая с земли corpus delicti1… Пошли, тянет меня Тула, пошли, не то подумают, что это мы… Ну нет, мы просто обязаны посмотреть, что этот professore написал на старинной стене. Тула вытягивает тонкую шею… О, Господи!.. Bravissimo, professore! На двух неправильной, почти овальной формы колесах установлена пушка с тупым, слегка расщепленным концом, "дуло" ее направлено чуть вверх - кажется, вот-вот выстрелит. Красота! Да еще алой краской! Под рисунком неоконченная надпись: "ГОРБИ - ХУ…" Эх, спугнули!
    По правде говоря, и краска, и орудие труда у меня в руках - может, закончить? Тула смеется до слез, однако же тащит меня прочь от этого места - мы идем по мощенной клинкером улице Шилтадаржё мимо дворца Олизарасов, огороженного каменной ноздреватой стеной, минуем, не задерживаясь, парадное строение дворца, потому что Тула, развеселившись, толкает меня дальше и лишь тогда озабоченно спрашивает: послушай, а если бы нас застукали? Тогда крышка, говорю, дурдом нам гарантирован. При последних моих словах из подворотни, над которой золочеными буквами на мраморе сообщается, что здесь некогда жил Адам Мицкевич, улыбаясь до ушей, возникает горе-художник, который, разумеется, еле на ногах держится. Он вежливо просит у нас сигарету и говорит, не будут ли молодые люди так добры - не проводят ли его немного, всего несколько шагов. Молодые люди? Дескать, он живет на Заречье, за мостиком… до его дома рукой подать, а уж там он как у Бога за пазухой. Знаю, знаю, как же! - чуть было не выпаливаю я, но тут же прикусываю язык - к чему? Рrofessore хочет взять нас под руки, но ему мешает желтый портфель, в котором что-то позвякивает, известно, что. Он неохотно отдает мне свою драгоценную ношу и повисает между нами, напоминая большого ребенка, - да тут совсем близко!.. Коротышка, и летом не расстающийся со шляпой, испорченный до мозга костей старикан, и тем не менее мы ведем его, ведем. Подумаешь, враг системы, хулитель Горби, стеномаратель! Но ведь такая работа требует подготовки, тщательной разработки плана, притом на трезвую голову, а уж после этого можно отправляться в город, надираться в какой-нибудь забегаловке и приступать к осуществлению задуманного - ведь как ни крути, а тот рисунок - творчество! Постойте, просит художник-анималист, когда мы подходим к речке, давайте присядем вон на ту скамейку под дубом, я вас угостить хочу, у меня в портфеле кое-что… пошли!
    И об этом дубе рассказал тогда старичок в синем драповом пальто и шляпе, которого мы вели к Бернардинскому мостику… О патриархе оскверненного Бернардинского парка… Оказывается, как выяснилось из рассказа старика, дуб на четверть века старше, чем предполагалось, но ему все нипочем - обнесенный оградкой, знай, шелестит листвой… Старинный дуб! - восклицает professore, химик, эксгибиционист и художник-любитель в одном лице. Плюс пропойца. Здесь, под ним, мы и выпьем, мои юные друзья! - пытается обнять нас обоих старик, но мы уклоняемся, благо professore сидит посередине. Бросив на нас немного обиженный взгляд, он складывает между коленями нервные, одаренные руки, затем нашаривает в портфеле початую бутылку и серебряную рюмочку, наполняет ее и со смаком осушает. Только после этого он наливает Туле, которая в два счета выпивает все до капли. Ясное дело, коньяк - не водка. И я не откажусь. Professore настраивается было поведать нам историю о том, как в юности… но неожиданно осекается - мы трое, как по команде, поворачиваем головы в сторону парка и видим: по тропинке вдоль речки к нам приближается высокая крепкая женщина с брезентовой сумкой через плечо, она легко опирается на длинную бамбуковую трость. Привидение? Ничуть не бывало! Глаза, правда, слегка осовелые, но взгляд цепкий, да и сама она лишь слегка под градусом - женщина уже близко, и я могу разглядеть на ее брезентовом мешочке красный крест.
    Она протягивает руку для приветствия и представляется: Любовь Гражданская, полиция нравов. И все-таки она чокнутая! Блюстительница морали Гражданская говорит по-литовски довольно складно, хотя и чувствуется незначительный польско-русский акцент. Марьян? - обращается она к старику, - ведь ты Марьян! Ну что вы скажете!
    Professore согласно кивает, глазки его бегают, а Гражданская уже тычет бамбуковой тростью в узел его галстука и строго спрашивает: фамилия? Отвечай, ведь ты Марьян и ведь это ты разрисовал все Заречье… - тут она без обиняков вворачивает словцо, которое никак нравственным не назовешь, - да и говори же! А вообще-то, пошел ты, знаешь куда! Дай-ка лучше выпить! - совершенно иным тоном произносит женщина-полицейский, я ведь вижу, Марьян, у тебя есть! Выкуси, отвечает professore, и сует ей под нос сложенный, правда, с большими усилиями кукиш. И ему тут же приходится раскаяться в содеянном - Гражданская с таким проворством и меткостью огревает его своей тростью по кукишу, что Марьян взвизгивает, как самый настоящий зареченский кабысдох, и принимается сосать ушибленную лапу - дура! Тем временем Тула наливает в наш стакан вина и протягивает его блюстителю нравов; Любовь Гражданская распрямляется, щелкает каблуками, одним махом осушает стакан, отдает нам честь и… четко печатая шаг, удаляется с гордо поднятой головой в сторону Пречистенской церкви. Professore Марийонас, поперхнувшись коньяком, закашливается, мы с Тулой колотим его по спине с таким усердием, что тот отмахивается - довольно, хватит! И дает волю языку: а я, чтоб тебе пусто было, все-таки нарисовал! Рисовал и буду рисовать, вот тебе, выкуси! Знаю, знаю! - кричит он, словно угадав мои мысли, - дурдом по мне плачет! А мне насрать! Ступайте, трезвоньте, стучите на меня в КГБ - да, я рисовал!
    Я отдаю ему пузырек, кисточку, при виде которых у него едва не вылазят из орбит глаза. Но нет, они не вываливаются, а старик складывает орудия труда в портфель и, махнув рукой, уходит вперевалочку по крытому мостику, хотя вряд ли это кратчайший путь до его дома, вряд ли…

X

    Тула, любовь моя… как ты? Жива? Здорова? Жива, здорова… Пошли? Куда? Сам знаешь… Дай и мне еще нашего вина, мне сегодня все можно, все разрешено, и в сякие там идиоты, извращенцы и самозванцы из полиции нравов мне не указ! Все? Все, все!
    Тогда пошли? Пошли. По этому мосту? По этому, по этому…
    Ночь цветущих лопухов, ночь спящих стрекоз, ночь бездомных кошек и несчастных безумцев! Темные веера лопухов над моим лицом, над твоим, Тула, лицом, сквозь просветы в листьях то и дело вспыхивают, сверкают искрами ослепительно яркие ночные звезды, хотя не исключено, что это из моих глаз сыплются искры - они прожигают твою зеленую юбку, твою остальную непритязательную одежду, в которой ты сегодня нежданно-негаданно появилась в "Ротонде"… неужели только сегодня? Судорожно всхлипывай, Тула, плачь, заговаривай мне зубы, будь моей отравой до тех пор, пока со стороны горы Бекеша не приползет наконец та цементная туча и не прольется взметенными вихрем монетами - талерами, дукатами и мелкими деньгами, пока не отверзятся все гробы и не призовут всех на Страшный суд…
    Я закрою тебя своим телом, пока ты еще чувствуешь мои бедра на своих, лежа здесь, в зарослях лопухов, птичьего горца, крапивы, котовика, эстрагона, валерианы, чертополоха, укропа, мари, пока шепчешь мне: вжимай, вжимай меня глубже в землю… Отчего ты стонешь? Ты плачешь, Тула? Твое лицо измазано землей, тиной, а пальцы, увязшие в густом месиве, когда ты попыталась за что-то уцепиться, оттолкнуться, проваливаются в него все глубже, ты всхлипываешь, как обиженный ребенок, хотя никто и не собирается обидеть тебя, танцуй Тула, танцуй, это наш с тобой последний танец, лей вино мне на лицо, смой с него грязь, а потом я вином умою тебя… Не кричи, не кричи так громко, если можешь, нас ведь могут услышать злые духи, поэтому не надо, как не надо, чтобы услышали и добрые, дыши мне в зеленое, как лопух, ухо, коли меня своими острыми грудками, обрушивайся на меня - полумертвая, обессиленная…
    Погоди… На твоих бедрах, на вздрагивающей груди, на затененном животе налипли лопухи - он будто затянут ряской и оплетен корнями всех этих трав; чего ради мы предпочли это место, кто уложил нас на заиленный, нет, не заиленный, а просто опутанный травами источник? Я боюсь соскользнуть в сторону, он пробьется из-под земли, ударит в небо, оставив внизу холмы и башни… Зачем ты зажимаешь мне рот вымазанной в жиже ладонью, я захлебнусь! Зачем гладишь той же осклизлой ладонью меня по лицу и шепчешь: это очищение… Какое, к черту, очищение, ведь я же тону! А если очищение, тогда отчего ты плачешь? Вминай, вминай меня, Тула, в эту грязь, сжимай своими загорелыми ягодицами, большего я не стою, мни меня руками, ртом, всем своим плоским телом здесь, на этом косогоре, в этой грязище, что чернеет чуть ниже зареченской свалки, поломанных двуспальных кроватей, ржавых детских колясок, матрацев, шин, колыбелей, в которых никогда не кричать нашим детям, пониже картофельных очисток, кошачьего помета и длинных гниющих стеблей… веришь ли ты, Тула, что эта грязь чище всей нашей жизни-мертвечины, нашей будущей смерти и всего того, что последует за ней, - вздрагивай, колоти меня, Тула, запрокинь свое лицо к небу, чтобы грязь не залилась в ноздри…
    Кто бы мог догадаться, что под этими зарослями колышется непроходимая грязь, бьет родник. Ты лежишь? Полежи, отдохни, Тула, пока за нами не приедут, чтобы доставить, неважно куда, - то ли в рай, то ли в ад… или пока не подоспеют зареченские ветераны и дряхлые аристократы, пока из мастерских и подвалов, продрав глаза, не вылезут люди, занимающиеся то ли искусством, то ли любовью или чем-то в этом роде, пока сюда не прилетят первые вороны, чтобы выклевать нам глаза, - но их время еще не пришло, Тула!..

    Любовь только тогда достигает своей цели, когда она кончается смертью, сказал палач и отрубил им обоим головы - откуда это?.. Я не знаю, Тула… Люби меня и во сне, тихо наливаясь соками на моем ослабевшем теле, увидь меня во сне, пылая любовью, отдыхай, Тула. Передохни немного, пока со стороны Бекеша не примчится смертоносная туча, хотя мы с тобой еще успеем рассказать друг другу обо всем, благо слов осталось так мало.
    Мы будем сидеть, повизгивая, разбрызгивая в стороны грязь вперемешку с травяными стеблями и корневищами, касаясь друг друга. Кто тогда обмоет и перевяжет наши раны, Тула? Кто утопит и затем вытащит нас - уже никому, даже друг другу ненужных - голых, визжащих, ни дать ни взять спаривающихся в подворотне или на помойке крыс? Хотя… что нам еще остается - только заниматься любовью, повизгивать, издавать стоны, сплевывать сквозь стиснутые зубы черную кровь, кровь любви, кровь бешенного пса, втирать соки луны, молоко лопухов в свои изукрашенные отметинами лбы; и ты потри мой лоб, потри - он так бодрит, хотя и приторно-сладкий на вкус, этот сок лопуха и мари, эй, Тула, ты меня еще слышишь, ощущаешь?
    Кто тебе сказал, что эти травы ядовиты? Они лишь усиливают желание, сводят с ума - жуй их, высасывай из них сок, рви с корнем, сходи с ума, таскай меня за волосы, это ты, ненормальная, оттолкнула меня, задуши меня окончательно, ведь у меня не осталось больше никакого выбора, неужели ты не слышишь, пьяная, грязная Тула, ни единого моего слова, неужели это я сам оглох и ослеп? Что ты кричишь мне? Чтооо? Ладно, можешь кричать, выть, раз за разом обрушиваться на меня сверху, цепляться за камни и пни, чтобы не потерять равновесие, давай сцепимся снова, словно два зверя, два забрызганных грязью и кровью, скрежещущих зубами зверя, но ведь такими нас сделали наши отцы и матери, такими вскормил мир - сырым мясом, и вот даже сквозь толстый слой грязи я вижу твои светящиеся ребра…
    Мутузь меня в хвост и в гриву, Тула, тогда и я смогу дать тебе леща, укусить за смуглую ящеричную грудь, вонзи в меня нащупанный в траве ржавый кухонный нож за то, что я сразу не смог полюбить тебя так, чтобы твой протяжный крик эхом прокатился над этими долинами и холмами, дойдя до слуха каждого, чтобы все поняли, что наконец-то ты принадлежишь мне. Коли меня ножом за то, что я не решился украсть тебя, связать и увезти, превратить в рабыню, в такую же бродяжку, как и я, что наконец не отдал за тебя сорок овец и двенадцать верблюдов, этот установленный в вашем спесивом так называемом "Втором городе" калым… Убей меня за то, что я в стельку пьян, что не кровь, а лишь вино течет под моими раскрывшимися порами, садани и вышиби из меня дух!.. Все равно мне нет ни жизни, ни смерти без тебя… больше я тебе уже никогда ничего не скажу… Ну же? Хотя бы врежь, раз уж не решаешься прихлопнуть, вышиби мне передние зубы, это все, что у меня осталось, -до конца своих дней буду всасывать деснами лишь сок… лопуха - ведь недаром говорят, что у репейника не малины наберешься, а блох да репьев не оберешься, это и будет плата за мое долготерпение.
    Послушай, перепелка, ты веришь, что одна такая ночь стоит семи лет - долгого голодного периода? Дай мне хоть раз вдосталь тебя отчихвостить, разбрани и ты меня, если хочешь, отругай и отстегай плетью... а потом я тебя одену и брошу в речку… ты станешь плавать на поверхности наподобие безумной Офелии, напевая… что ты мне споешь? "Yuppi Du"? Я вытащу тебя, прополощу прямо со всей твоей одежонкой, намылю твою взбалмошную голову и всю тебя целиком - зеленую от лопухов, красную от любви, желтую от зари и черную от безнадежности… прополощу твою розовую лоханочку, твои ушные раковины, залепленную грязью шею, волнующиеся груди, твой живот и снова - розовую лоханочку… я обмою тебя и уложу твое тело на крытом мосту, между ног положу зеленый лист лопуха - зеленый, как изумруд, как разбитая пивная бутылка, как, как… Ничего не стану класть, живи! Я провожу тебя по тропинке вдоль речки до твоего монастыря, до бывших окон Петрилы, до остатков водопровода времен Жигимантас-Аугустаса, провожу, чтобы тебя не напугали ни professore Марийонас, ни блюстительница нравственности Любовь Гражданская, ни отвергнутые тобой женихи, - неужели ты им и вправду оказала, Тула?..
    Ну?.. Полежим еще в этой грязище, в этом чавкающем и булькающем болоте, из которого выбивается фонтан, полежим под блекнущими звездами, и пусть смеются снующие по другому берегу поэты, которые подминают под себя на лавочках доверчивых читательниц, пусть! Открой рот - плесну тебе глоток вина, просыпайся, вставай, я возьму тебя на руки и отнесу к речке, садись, поудобней устраивайся на моих ладонях, усталая стрекоза, ослепительно сверкни в последний раз и с тихим жужжанием взлети ввысь… ведь мы с тобой снова здесь, на берегу, возле Бернардинского монастыря, возле длинной монастырской стены, возле дома с абсидой, неподалеку от твоего разрушающегося дома, который, возможно, еще возродят к жизни, возможно… Встань-ка на колени, сядь… я дотащу тебя до прохладной воды, до мутной, темной воды, уложу тебя на плоском валуне… ложись, полежи, а текущий мимо нечистый, пузырящийся поток почернеет еще больше от грязи, от плывущей по течению грязи наших тел, все дальше, по течению, туда, откуда не возвращаются. Хоть одним глазком погляди на затененное лопухами небо, ты уже просыпаешься, Тула? Садись, говорят тебе, на камень, держись за меня… ведь я говорил тебе, говорил, что так было и будет до тех пор, пока… дай досказать! А не то спущу тебя вниз по речке, как бревно, аж до самого устья, пока не слетелись первые утренние вороны, жирные, отъевшиеся еще за лето вороны, ты рисовала их такими, наблюдая за ними из своего окна, одинокие вороны, как одиноки мы с тобой, как одиноки гора Бекеша и монастырь… Дай свои руки, я смою с них грязь, только никогда больше не напоминай мне о том, что я сказал тебе этой ночью, лежа в траве, никогда… я отмою и твои ноги, ты станешь белой, как Пречистенская церковь… и не напоминай мне о грядущей зиме, когда я, опустившись на ветку, стану заглядывать к тебе в окно… Ты нарисуешь меня, Тула? Обещаю сидеть на ветке неподвижно и долго… сколько потребуется…

XI

    Больше я не видел Тулу никогда - ни живую, ни мертвую. Долгое время я даже не догадывался, что ее нет, а со временем не мог узнать, где она похоронена.
    Помнится, однажды я долго наблюдал за тем, как молодые еще люди, скорее всего студенты, ведут раскопки старинного водопровода неподалеку от Тулиного дома. Напротив дома Петрилы, монастыря тети Лидии, поблизости от ступенек, по которым поднимался мой отец в день возвращения с воинской службе в Рейхе. Стоило выдохнуться слухам о том, что тут похоронены князья (впоследствии - жертвы чумы, а еще позже - монахи-бернардинцы), как толпа ротозеев вокруг ямы мгновенно поредела. Кому интересны какие-то камни, долбленые стволы да кирпичи? Никому, почти никому. Людям подавай кости, черепа, гробы… украшения, деньги, клады… на худой конец, изразцы и черепки. А эти развалины и подвалами назвать нельзя - так, остатки строения, груда объемистых кирпичей морковного цвета. Вернее, цвета ранней морковки - бледно-желтой, местами потемневшей, подгнившей. Морковка да яма с водой, вот и все. Напротив Тулиного дома разведен костер - копатели вылазили из ямы погреться, промочить горло, покурить. Время от времени они искоса поглядывали на меня - я стоял, облокотившись о деревянную ограду, - но ничего не говорили. Да я и не хотел, чтобы со мной заговаривали. Мне только хотелось смотреть, как они скоблят остатки каменной стены, зачерпывают мелким ситом и просеивают осколки, весь так называемый культурный слой: соринки, пыль, корпускулы бывших предметов и тел.
    Ого! - глухо вскрикнул из глубины ямы конопатый парнишка - на ладони у него лежала большая покрытая зеленоватым налетом монета. Остальные оживились, зашевелились, стали копать и просеивать с большим усердием, но вскоре умерили свой пыл.
    Несмотря ни на что, мне показалось, что они перелопачивают и оскверняют огромную могилу - будят мертвых, их голоса нарушают чей-то сон и покой - может быть, даже твой, Тула? Хотя что это я, ведь они занимаются полезным делом - даже в случае неудачи они заслуживают благодарности и уважения. Но удача уже улыбнулась им - они нашли какие-то камни, бревна, остатки водопровода. Из-под земли мало-помалу возникал похороненный бог знает когда быт, я как наяву услышал смех, перебранку, причитания, звон разбиваемой посуды, вот-вот наружу вырвется заключенный под спудом газ, обнажатся невиданные доселе пространства, хлынут кровь, вино, вода…
    Я отвернулся от ямы и отхлебнул из фляги вина, забористого, крепленого. В доме Тулы никто уже не жил, а Петрила покоился на одном пригородных кладбищ. Выпив еще глоток, я все-таки пересек "минное поле" и свернул к синему почтовому ящику, пробираясь прямо по грудам отходов, обломкам кирпича, цепляясь за ржавую проволоку и ощетинившиеся гвоздями доски - вон сколько добра наживают за свою жизнь даже бедняки!
    Сколько же лет уже прошло с той "лопуховой ночи"? Не знаю. Три, а может, и все пять. Какая разница?! Я шагнул внутрь - мимо прошмыгнула тощая кошка, в нос ударил тяжелый запах мочи, влажной известки, тряпья. В бывшей кухне я поднял с пола большую эмалированную кружку, ту самую, с двумя лошадиными головами, рисунок был таким же четким, как и тогда… в ней Тула, к великой досаде Петрилы, развела свои краски… В тот раз я позабыл ее тут… Возьму сейчас, очищу немного от грязи, даже не буду отскабливать до конца, стану хранить в ней медные монеты, всех государств и империй… а когда наберется несколько кило меди… ладно, там будет видно, а сейчас мне пора идти - темнеет. И я шагаю с огромной двухлитровой кружкой в руках, в которой позвякивают несколько медных монет, только что брошенных туда мною, но вскоре засовываю ее в холщовую сумку и сажусь в желтый автобус. Через две остановки выхожу и пересаживаюсь на троллейбус - ведь за мной наверняка следят, а если даже не следят… Кто следит, кто же? Да как же: те самые тени, те из ямы, которые пили вино и воду, а еще толстые косые тетки, сторожа - не выгорит!

    Тула сгорела в бане на берегу лесной речки - об этом я узнал спустя полгода после несчастья или убийства и через год с того дня, как в последний раз побывал в доме с абсидой. На дне кружки темнело всего несколько зеленоватых медных монеток, а от Тулы не осталось ничего - сгорела. А я-то было чуть не отдал медь в переплавку, чтобы какой-нибудь мастер по меди сделал Тулин портрет - и на тебе. Сгорела. Дотла.
    Зато встреченный мною сантехник - я так и не смог установить степень его родства с Тулой, настолько дальней родней он ей приходился, - все знал и подтвердил: да, сгорела… хотя в этом деле столько неясного! Так вот, еще раз кивнул он и деловито, будто заменял кран в ванной, добавил: похороны тоже были какие-то странные... не столько скромные, сколько… странные… ведь там и хоронить некого - горстка пепла да кучка костей… Знаешь, сказал он, она ведь в той бане не одна была. Все спаслись, а она заполыхала как полено.
    Так кто же там еще был? - спросил я, но сантехник неожиданно окрысился: откуда мне знать! Говорят тебе, ее дантистка по пломбированным зубам определила, чистая смерть, верно? Чистая! Ни тебе вскрытия за замазанными до половины окнами, ни червей под землей, смерть что надо!
    Так где же ее похоронили? Знаешь что, положил он на стол два усеянных веснушками кулака, если тебе так уж неймется, съезди туда сам, разыщи некую Ютоку Япаку… Кого, кого? Ну, приятельницу ее, соседку… если она тебе что-нибудь расскажет, значит, не зря съездишь. А меня больше ни о чем не допытывай… нельзя мне… тебе рассказывать. И без того уже… Мы с сантехником сидели в его комфортабельной меблированной (это еще слабо сказано!) квартире и пили пиво с сыром. Много доброго пива, много сыра. В клозете шик-блеск, почки работают как часы - только пиво и глушить! Никто на угощение не покусится. Как в Филадельфии. И все-таки пиво ударяет в голову. Сунув мне под нос зажигалку, сантехник разоткровенничался:
    - Запутанная история… Если бы они захотели, могли бы устроить скандал. Ее видели с какими-то дачниками-неудачниками… знаешь, что случается, когда пятеро мужиков и одна женщина в лесу… тут всякое может быть! Но они не устроили. Никакого скандала. Тихо-мирно…
    Мы продолжали потягивать пиво, хотя жена сантехника, кандидат каких-то технических наук, стала кидать в нашу сторону недобрые взгляды. Тогда он поставил на стол бутылку водки - исключительно для того, чтобы продемонстрировать, кто в этом доме главный. Дескать, мы сами с усами.
    - Значит, смотайся к этой Ютоке… если тебя это так волнует. Хотя вряд ли ты из нее что-нибудь вытрясешь… Эх! А сколько мужиков на ее счету… Всех раздражала… Да нет, не тех своих… а родителей, соседей, сам знаешь, там все на виду.
    Как и каждый не отличающийся особой святостью женатый мужчина, сантехник был великим моралистом, но я… ничего не сказал ему, ничего…

* * *

    Сантехник верно описал мне внешность Юты-японки по прозвищу Ютока Япака. Сойдя с поезда, я сразу же наткнулся на нее в городке, в книжном магазине. На ней были синяя куртка, черные брюки и боты, Юта болтала с продавщицей, а я остановился в полуметре от нее и якобы углубился в поэзию Вербы, поистине огнедышащую, о чем свидетельствовало и название книги "Рост огня". До меня донеслись слова Юты: не помню, как уснула, совсем запамятовала, разделась ли я перед этим… просыпаюсь, окна нараспашку, я одна…         Вряд ли она похожа на настоящую японку… Волосы как вороново крыло, сама маленькая, глаза раскосые. Нет, скорее, пожалуй, на казашку.
    Я пошел за ней по центральной улице, она несколько раз обернулась по дороге и, дойдя до сосняка, остановилась. Сунув руки в карманы курточки, продолжала стоять на месте. Я растерялся и решил как ни в чем не бывало пройти мимо, но она сама тронула меня за рукав: эй! Ты же меня ищешь, разве не так? Я все знаю! Еще одна всезнайка на мою голову. Сколько я перевидал их на своем веку. Некий работник пера во время запоев имел обыкновение приглашать меня в свою берлогу. Он тоже обо всем мне рассказывал! Почему нет соли. Кто убил кинооператора в районе Жирмунай. Как можно быстро и эффективно излечиться от трихомоноза. Когда рухнет Кремль и обо всем прочем. Соль, оказывается, ржавеет на складах, а новую, добытую в копях Велички, не завозят, оператора убили педики за то, что предал их "клан", а Кремль рухнет примерно в 2002 году. Говорил он с апломбом начальника штаба или капитана дальнего плавания. Вот бы и писать ему так!..
    Втайне я надеялся на то, что Юта опровергнет слова сантехника, будто бы Тула забавлялась с каждым встречным, хотя разве это так уж важно? Но она не только подтвердила их, но и расцветила подлинными, не вызывающим и сомнения деталями: Тула слонялась возле речки. Юта сама видела, как однажды, когда она неожиданно вернулась домой. А из-за какого-то мафиози Тула даже резала вены… Ну что ж… В маленьких городах и люди мелкотравчатые, подумал я… И еще: неужели эта Ютока Япака была лучшей подругой Тулы? Хотя почему бы и нет?
    Она заварила чаю, нарезала хлеб, сало и со стуком поставила на стол поллитровку - знай, мол, наших! Юта пила и курила наравне со мной, как заправская пьянчужка. Рюмка в рюмку, сигарета в сигарету, если так можно выразиться. За словом в карман не лезла, часто смеялась, обнажая красивые зубы, о чем она наверняка знала. А что пьет, так это в отца: он повесился на суку, не раздобыв водки для опохмела. Библиотекарша с незаконченным высшим образованием. У меня тоже, подхватил я, незаконченное… Она городила что-то без умолку о себе, пока мне не осточертело и я не приказал ей заткнуться… Так вот ты какой!.. Я положил руки ей на грудь, но она проворно выскользнула и пересела на другой край стола, сверкнув щелочками глаз, полюбопытствовала: у тебя презервативы при себе? Ну ладно… помолчу!
    Проснулся я ночью. Не брехали собаки, не кричали петухи. Только из-под стены доносился храп японки, Ютоки Япаки. Я спустил ноги на холодный пол и закурил. С удовольствием бы выпил, подумал я и вздрогнул: слава богу, это всего лишь Ютока повернулась на другой бок, казалось, изба заходила ходуном. Что значит расшатанная кровать! Эй, услышал я, иди сюда… ты чего не спишь? Голосок по-кошачьи мягкий, как и мех. Я взял ее, как солдат на побывке - быстро, бесшумно, без нежностей. Она перевела дыхание, положила мне на грудь пепельницу и закурила - в нос ударило перегаром…
    - Я в Казахстан намылюсь, - сообщила Ютока. - Сколько раз я ей говорила: смываемся отсюда вместе! Почти уговорила, ну а потом… сам знаешь… Эй! Ты только не думай, что я помогла ей стать подстилкой… Она меня сама просила отбить тех хахалей, ну, я и старалась по мере сил! Я любила ее, понятно! После ее бредней я возненавидела тебя! Несла какую-то чушь о теплоходе, лопухах, кладбище бабочек1… курица безмозглая эта Тула, вот что я тебе доложу! Ни к работе, ни к веселью не была приспособлена: все у нее из рук валилось. Правда, рисовала она здорово… все больше ворон, ну и умора! Сколько раз я ее упрашивала меня нарисовать! Нет и нет. Послушай… ты бы не смог еще разок… а то я и не раскочегарилась толком… а?
    Успеется, буркнул я, ты лучше продолжай, не тяни…
    - Ты ведь тоже чокнутый! Ясное дело… два сапога пара… оба малахольные! О чем тебе еще рассказать? Стоило ей тут появиться, ну и лафа началась! Мы с ней куда только не уматывали! Сядем, бывало, на поезд и мчимся куда глаза глядят, где-нибудь в лесной глухомани сойдем и развлекаемся до ночи. Подруги были - водой не разольешь! Ну а потом… мамаша ее, кажется, что-то пронюхала, заподозрила меня в том… видит бог, ничего такого не было! Вот тогда они и дали объявление в газетку, шуты гороховые! Нет, я ей вовсе не завидовала! Знаешь, если городской житель как снег на голову появляется в деревне, хорошего не жди!
    Ютока была настоящим провинциальным кладезем премудрости - все понимала! Летучая азиатская песчинка в песках местечка неподалеку от Белоруссии.
    - Ей, пожалуй, следовало в девятнадцатом веке родиться, тогда еще куда ни шло. Ну да, тогда бы ей хорошо жилось.
    Снова вздохнув, Ютока поглядела в окно - светало.
    Завтракали мы поздно, в свою библиотеку она решила сегодня не идти - читателя туда так и так калачом не заманишь. Мы пили на этот раз вино - Юта успела сбегать в магазин. Так ты знаешь, где похоронена Тула? - задал я наконец вопрос. Она вздохнула совсем иначе, чем прежде: воздух со свистом вырвался из легких.
    - Они совершили еще одну идиотскую глупость… закопали пепел в лесу. Неподалеку от той баньки. Сложили все в круглую жестянку, я ее у киномеханика взяла, а они сказали - урна! Ни надгробия, ничего - там валун лежал, так они ее рядом с тем камнем…      - Сводишь туда?

XII

    "Мой голоштанный сын, обопрись о мою руку и я вышвырну тебя в окно!" - так в старом литовском фильме молодой негодяй говорит пролетарскому поэту, кстати, тоже молодому. Но это всего лишь угроза. А вот меня водитель грузовика и в самом деле вышвырнул из кабины, стоило мне признаться, что в карманах у меня пусто. Надо полагать, я напоминал тогда жалкого птенца - никто меня не пинал, не ругал, просто вышвырнул, и все. Я упал задом на мягкую придорожную траву, поплевав на ладони, потер оцарапанную щеку и запустил вслед автомобилю обломком кирпича - все равно не видит!
    Прихрамывая, я забрел в самую гущу трав, лег, положил под голову рюкзак… Уж и не помню, когда еще я так сладко спал. И все равно проспал всего лишь до полудня: вокруг посвистывали дрозды, над освещенной солнцем поляной носились стрекозы… Снова лето, пора ящериц и стрекоз…
    Асфальт таял от жары, воздух переливчато светился и был мутно-зеленым, как и покрытые пылью придорожные сосны.
    Найду ли я то место? Ведь год прошел после того, как мы с Ютой-японкой… Ага! Вот оно! Не спутаешь: "курилка" для автомобилистов возле шоссе, навес уже прохудился, скамейки из сухостойных деревьев разъехались, перекосились - здесь, здесь! Сворачиваю туда…
    Я шагал по сизой от зноя лесной дороге к Тулиной могиле. В нескольких местах из-за деревьев показалась светлая обмелевшая речушка - значит, иду в верном направлении. По-моему, здесь мы присели с Ютокой перекусить и… и, как давно это было!
    Снова мухоморы, жухлые сыроежки, белые птичьи косточки во мху, сойки и просторные вырубки - светлое, унылое пространство, в другое время года они нагоняли бы на меня страшную тоску. Никакой романтики - одинаковые, тронутые засухой березки, зардевшиеся уже осинки… материковые плоские дюны, негустой, с проплешинами белый мшаник. Тучи бабочек, тучи насекомых, возможно, даже редких. Герои Шатобриана или Тика тут не смогли бы развернуться, разве что на берегах ручьев - там, в гуще ельников, столько потаенных уголков, влаги, теней, шорохов - подлинной и мнимой таинственности, что по душе и путнику, и головорезу. Кто убил тебя, Тула, кто сжег живьем или уже после смерти? Теперь я почему-то в этом не сомневаюсь, хотя это лишь плод моих догадок да мрачного воображения…

    Я шел по мягкому, теплому, совершенно не пылящему лесному песку, оставляя округлые, почти бесформенные следы - кому они понадобятся? Мне не было нужды скрываться. Даже если бы я встретил тут людей, ни я, ни они ничуть не удивились бы, хотя грибной сезон еще не наступил. Человек с рюкзаком на лесной дороге? Мало ли куда он идет - на хутор, в лесную усадьбу возле реки… Что, если ее сначала застрелили, потом подожгли баню и… Однако в любом случае ее душа успела выпорхнуть из бренного тела…
    Вон он, вот! Дорогу мне перебежал хилый пес. Пес? Ну да, кто же еще, волки боятся людей, только бешеные нет…
    Теперь уже я шел вдоль самой кромки воды, мимо ольховника, засыхающего можжевельника, на котором завязывались ягоды, мимо низких сосенок. Вот и тот камень, к которому в прошлом году меня привела Ютока Япака, это здесь! Если не знать, в жизни бы не догадаться, что рядом с валуном на глубине полутора метров (так, по крайней мере, утверждала Юта) зарыта коробка от кинопленки с прахом Тулы… Не исключено, что тут разводят костер рыбаки, охотники. Подстелив куртки, усаживаются на них, закатывают пирушку… И хоть бы хны, ничего не меняется. Шелестят ветвями стоящие у воды деревья - черная ольха, за ними ели, ныряют в воздухе лесные голуби, а над лесом кружат ястребы. И мне пора бы закусить. Подкрепиться, пригубить прозрачной водочки и уснуть в можжевеловой рощице, ну хотя бы попытаться… ведь работа предстоит нелегкая - я откопаю тебя, Тула! Чего ради я тащился бы в этакую даль, пробирался один по лесу? Ради тебя! У меня и саперная лопатка в рюкзаке на этот случай - легкая, удобная, острая. Почти новая, даже зеленая краска на черенке не облупилась.
    Уже рдеют рябинки, становясь неотличимыми по цвету от морковки и кирпича. Весенней моркови, найденного спустя столетия во время раскопок кирпича… Я откопаю тебя и увезу из этих лесов - а ведь ты наверняка подумала, что я позабыл, предал, похоронил?.. Нет. Ты по-прежнему моя, а отныне и вовсе будешь в моем безвозмездном распоряжении, во всяком случае сейчас, когда ты никому не нужна, когда тебя оставили одну в глухом лесу… Никто не должен об этом знать, знание лишь отягощает участь людей, навлекает на них страшные неприятности… Не сердись, Тула, что я делаю это только сейчас… Я все хорошенько обдумал, все предусмотрел! Вот этот пепел из весело потрескивающего костерчика, смешанный с обугленными птичьими костями, я насыплю в ту киношную коробку, а тебя заберу в целости и сохранности!.. Зря что ли я захватил с собой в рюкзаке пару мешочков: один холщовый, другой целлофановый - поместишься, Тула, я снова обниму тебя, заброшу за плечи и той же дорогой вернусь назад, на шоссе… Теперь-то ты легче пера, да и раньше была нетяжелой, помнишь, как я занес тебя на "Ташкент", наш единственный корабль, на котором мы по-настоящему отправились в плавание?
    "Intruder in the dust"1, Фолкнер. Ну нет, ничего подобного, разве я осквернитель праха, ведь неправда. Останки разума, останки совести? Возможно, возможно. Только не нужно терять контроль, не нужно пить все сразу, все свои запасы, они еще могут пригодиться, еще как понадобиться! А ведь у меня были деньги - целый червонец, я бы мог рассчитаться с тем шоферюгой, но разве мне впервой ездить за спасибо. Один присвистнет, другой пожмет плечами или сплюнет, а третий вообще не берет… Первый раз со мной подобным образом… ну, ничего. Главное заснуть, а когда стемнеет, откопать, потом снова закопать - и берегом, берегом, ведь речка сама выведет к железнодорожной станции. А больше нам, Тула, ничего не надо, вместе и вернемся.
    Пройдя немного вверх по ленивому течению, я сорвал возле самой воды красивый василистник, разулся и опустил его в воду. Так и просидел в бездействии, с пустой от удручающе-раскаленного солнца головой. Она ничем не отличалась от черепа собаки или лисицы, который кто-то нацепил высоко на сук ели. Нет, нужно вздремнуть… Сколько можно талдычить одно и то же, настраивать себя! Совсем близко от меня с тихим шипением прополз, извиваясь, уж, который словно предупреждал о приближении чего-то непредвиденного… я видел, как он соскользнул с кромки в воду и уплыл… Я отпил из бутылки солидную дозу и вырубился - то ли уснул, то ли задремал, то ли во сне, то ли наяву слышал человеческие голоса… В полудреме я постепенно шалел от духоты, выпитой водки, от сбившихся на краю неба кучевых облаков и монотонного колыхания на волнах рухнувшей в речку березки… Но вот наконец и стемнело - день, тускнея, перешел в сумерки. Я вернулся к валуну, к Тулиной могиле… Вытащил лопатку, сквозь ветки елей подобно прожектору сверкнула уютным светом луна, она была совсем не такая, как над Другяльским кладбищем…
    Копать было легко - земля, хотя и утоптанная, оказалась податливой, преобладал песок, без корней, затем попались влажный гравий, несколько крупных камней. Обычная ночная работа, за которую платят дороже. Но ведь и я заплатил недешево: отчаянно бьющимся сердцем, обострившимся слухом, а ведь не клад искал… "Intruder in the dust"! Один ночью, тайком…
    Я стоял в яме уже почти по пояс, когда наконец лопатка со скрежетом царапнула по металлу - здесь! Вруша эта Ютока - да если бы они углубились на полтора метра, я бы вконец умаялся. Здесь метр с хвостиком, не больше. Я выбрался из ямы, заполз под можжевельник и, прикрыв огонек ладонью, покурил. Сейчас, Тула, сейчас, потерпи немножко. В лесу ни звука. Я осторожно огляделся вокруг - было бы обидно, если бы меня спугнул какой-нибудь лось или кабан… Нет, не слыхать. Все, гашу окурок. Сейчас мы эту штуку вытащим… вот так. Крышка прикручена плоскогубцами, проволока проржаветь успела, крак! Теперь остается отломить этот ржавый… как его, клапан? Возможно, и клапан. Это мы запросто. Где же мой фонарик?

    Горстка пепла… золы… угольков. Как бы не просыпать хоть крошку! Взмокла ты, Тула, я ведь чувствую, промокла… ну да ладно. Вот эту серенькую косточку мы в мешочек… и эту тоже! Вот так. Все, теперь уже окончательно все. Осторожно подношу к яме и другой пепел - ссыпаю его в киношную коробку, скручиваю проржавевшую проволоку - бряк! Осталось закопать, уже не тебя, Тула, а самую обыкновенную золу из моего костра, зато я оставил в коробке медную пластину с надписью: "Здесь покоится Тула, Бог знает ее подлинное имя"…
    Летом ночи такие светлые… Пока я приводил все в порядок, заравнивал, притоптывал, рассвело, хотя до настоящего утра было еще далеко. Нет, по берегу не пойду, речка такая извилистая, иди знай, покуда до станции доберешься. Отправлюсь-ка я лучше той же проселочной дорогой.
    На прощание я бросил взгляд на валун возле можжевельника, под которым покоилась ты, Тула: разумеется и слепой увидит, что земля в этом месте потревожена, но кому какое до этого дело! Впереди осень, зима, а весной, когда сойдет снег, никакой следопыт не учует. Пошли, Тула! Прости, что потревожил тебя… нам пора… Одно удовольствие шагать ночью - налегке, ноги после отдыха сами поспешают, дорога знакомая. Не беда, что к подошвам прилипает мокрый прибрежный песок…
    Стреляют!.. далеко-далеко, но я отчетливо слышу - стреляют! Интересно, летом на кабана охотятся? Может быть, местным жителям мяса не хватает? Что-то уж больно похоже на очередь… А мне-то что за дело? К тому же стреляют далеко, а сейчас выстрелы и совсем смолкли. Пааах! - раздается еще раз. Ну, конечно, на кабана вышли. Э-э, да это автоматная серия! Короткая автоматная очередь!.. И чего только в голову не взбредет, когда остаешься в лесу один. Почему-то вспоминаются "лесные братья"… Но ведь здесь, конечно же, не они. И все-таки поджилки трясутся… Как ты там, Тула, в рюкзаке? Молчание. Ага, вон и ракета! Зеленая. Маневры. Военные учения. Высадка десанта в "лесистой местности", выполнение боевой задачи - "прорваться" к железной дороге и занять станцию Н… удержать ее до…
    Чем больше вопросов, тем больше ответов, и так, начиная с голоцена. Стоило ледникам отступить, и сразу же возник вопрос: а как они тут появились?
    Вот и знакомая просека, а дальше - густой соснячок, способный надежно укрыть замаскировавшегося десантника, затаившегося на вышке охотника, неважнецкое это место только для господина кабана - шагу не сделаешь: шум, треск. Побольше бы таких ночных прогулок - чего только не узнаешь! А значит, и выводы кое-какие для себя сделаешь.
    - Стой!
    Из соснячка, того самого, вылазит милиционер и наводит дуло на меня: стой! Стою. Вылазят еще двое. А вон и их джип, тоже с голубой веной по желтому животу, у обочины припаркован и внутри еще кто-то возится. Ну и ситуация: встреча ночью с милицией на лесной дороге. Где-то щелкают выстрелы, одиночные или автоматные серии. Маневры? Мною занимаются уже трое, один из которых стоит за спиной, что особенно неприятно. Двое сержантов. Здоровенные, с желтыми зубами, я знаю - они желтые не только при лунном свете. В машине, ясное дело, рация, не исключено, что это и радиотелефон.
    - Бродяга какой-то! - заключает один из сержантов, обращаясь к сидящим в машине. - Что делать будем, капитан?
    - Погоди! - обрывает его капитан, который, судя по всему, передает или принимает тактические указания. Со времен голоцена. С момента своего появления послеледниковый человек без промедления принялся за решение тактических задач. Стратегия же одна - выжить! Это желание владеет сейчас и мною. Ведь цель так близка. Все так прекрасно складывалось: Тула в рюкзаке, до поезда целых четыре часа. И на тебе - ночной патруль! Картина в духе Рембранта, только копий да мечей не хватаетю Поскольку у меня есть опыт общения с милицией, веду себя, по-моему, умно: ничему не удивляюсь, не задаю лишних вопросов и, самое главное, не выражаю недовольства по поводу задержания. Их даже досада разбирает - стоит мне проявить хотя бы малейшую строптивость, и уж тогда они будут знать, что со мной делать! А сейчас еще не знают - ждут, когда капитан кончит переговоры с Центром. Прием! - орет он, прием! Тогда все и решится. Тратататата!!! Татата… Маневры, не иначе!
    Наконец капитан подходит к нам.
    - Ты что тут делаешь ночью? - спрашивает он. - Червей копал или?..
    Тон почти дружелюбный, однако я вздрагиваю, благо довольно темно. Или?.. Нет, даже его служебная фантазия наверняка не достигнет высот моей - и впрямь, чего ради я сюда притащился?
    - Живешь-то где, в Вильнюсе? - почти интимно спрашивает он. - Или?..
    - Везде понемножку, - пытаюсь попасть "в тон" я.
    - Так ты червяков накопал? Ведь ты червей копал?
    Начинает куражиться! Небось тоска смертельная заела. Инструкций не получил, вокруг тишь да благодать, вот и изгаляется…
    - Нет, - отвечаю. - Железную руду. Она тут совсем неглубоко залегает.
    Капитан разражается хохотом. Нет, это, скорее, не хохот, а нутряное урчание, которое сродни хрюканью. Отсмеявшись он переходит на серьезный тон.
    - Здесь сейчас нельзя. Ты случайно, не у Шимаса был? В усадьбе?
    И то верно. У маэстро Шимаса где-то здесь усадьба. Общий знакомый? Чего ради он спрашивает? Хочет помочь мне? Ведь можно запросто выяснить, был я там или нет.
    -У Шимаса, - говорю я. - Но никого не застал. Надо было заранее условиться.
    - Ага. Шимас в Финляндии… Ребята! - неожиданно встает капитан, который до этого присел рядом со мной покурить. - Отвезите-ка этого малого на станцию и посадите на поезд! - Отдав приказ, он оборачивается ко мне: - Чтобы твоего духу здесь не б ыло, понял? А иначе я из тебя такую руду, такую бурду сделаю… Жаль, что недосуг.
    Капитан подталкивает меня к машине. Давненько я на такой не катался…


    А знаешь, говорит мне встреченный после стольких лет труженик пера, автор "Сепии" и других повестей, с которым мы, сидя друг против друга и положив на столик руки, как молельщики в костеле, едем в зеленом поезде на северо-восток. Знаешь, повторяет он таким тоном будто является королем информации или по меньшей мере отцом ядерной физики, кто этой ночью охотился в этих лесах? Он небрежным жестом показывает в сторону мелькающих за окном деревьев. Наступает пауза, во время которой писатель отпивает из плоской бутылки отличного коньяка, а я отхлебываю из своей фляжки сорокоградусной. Так вот, это два друга! Министр обороны и шеф НКВД, понятно? Красота! Все рассчитано с точностью до минуты, спокойно продолжает он. Из самолета в вертолет, из вертолета в машину и - прямо в берлогу! И тогда - бабах! Говорят, лес был оцеплен… Да, был, только я ему ничего не говорю. Он и сам все знает. Ну и страна! - размышляю я, сначала сидя в туалете, а потом покуривая в тамбуре, что за страна, если даже щелкоперы с точностью до одного градуса знают маршруты т а к и х птиц? Может быть, его кто-то заранее оповещает? Вот вернусь в вагон, он и расскажет, кто кого подстрелил…
    Девятерых кабанов уложили на месте, говорит писатель, едва я опускаюсь на скамью, несколько косуль… стреляли-то, как на маневрах! Не слыхал, случайно?
    Слышал, а как же.

XIII